Часовой памяти - Коллектив авторов

года брожу по свету, мыкаюсь, и никто не заметил, не спросил…

– Платок на вас больно красив…

Тут-то её и прорвало:

– Всё, что осталось от прежней жизни, папа на Рождество подарил, а ночью наш дом накрыло снарядом… – сказала и горько заплакала.

И я увидел, как она еще совсем молода, но война сделала её вековухой.

Вечеря

В сочельник вместо пушек по жителям подземелья разгромленного города ударили рождественские морозы. По земле заметно поплыли сизо-розоватые клубы дымов подвальных буржуек. Редкие ходоки ползали по развалинам бывших построек, собирая дрова, чтобы в тепле отпраздновать Рождество Христово. Кто-то забредал в центр города на место разбомбленного рынка в поисках вчерашнего дня, а Ваня пошел в сторону разрушенной церкви, где его встретил юродивый Вася, стороживший останки цокольного придела храма.

– Поздравляю вас с не совсем еще минувшим праздником, – негромко скороговоркою обратился юродивый к Ване, – с пожеланием нашему приходу благотишия… – шмыгнул носом, подтянул поясок, что поверх брезентового плаща повязан, и уже хотел было двинуть дальше, но замер на мгновение, обнял Ваню и горько-горчишно заплакал…

– Не видать нам ноне торжества. Помре Матвей, а Кондрат во узах…

«Поди пойми его, кто такие Матвей и Кондрат во узах?» – подивился было про себя Ваня, как тот весело толкнул его в бок:

– Вари кутью – волхвы уже в дороге, – и юркнул в расщелину церковного цоколя.

Сбитый с толку юродивым Ваня постоял на паперти, помолился перед входом, как делал по обыкновению прежде, когда собирался идти дальше, но тут вперёд него выпорхнула из развалин певчая:

– Помирать собирайся, а кутью вари, – весело пропела, – волхвы уже в пути…

«И что они заладили: кутью вари», – возмущался духом Ваня.

– Сами варите! – отрезал.

– А нет, Ваня, – выставилась, подбочинясь певчая, – кажный шесток знай свой вершок. Сказал тебе Вася: «Матвей помре, Кондрат в узах», – а ты и не понял, что из прихожан осталось нас трое: он да я, да ты… Остальные – кто на погосте, кто далече… А волхвы уже в дороге. Кто от нас встречать Христа будет? Он – Псалтырь читает, я – всю службу пою, а ты, Ваня, не ленись, вечерю готовь, разговляться будем…

«Легко сказать: вечерю готовь, – размышлял он обратной дорогой в землянку, – а деваться некуда – семья!»

…Ваня впервые готовил вечерю на войне. Не сразу Москва строилась. Пшеницы не было, но нашелся рис… С взваром, маком и мёдом, – тоже не сразу вышло. Но и этот вопрос разрешился случайно оставшимися на несрубленном дереве пожухлыми яблоками… Кое-что еще сгоношил из съедобного… Нескладно напек на сковородке коржиков из ржаной муки, разукрасил жареными сахарными карамельками… Что-то жарилось, парилось, варилось… Час за часом дело спорилось. Ваня старался, боялся не поспеть… На дворе темнело, и он, хрустя по снежку, бежал на встречу Христа… С первой звездой пронырнул в створку церковного цоколя, поставил узелок с вечерей в угол, тут-то певчая и стала читать начальные молитвы, а юродивый за ней псалмы Великого повечерия…

А там, впереди, уже все вместе пели:

Рождество Твое Христе Боже наш,возсия мирови свет разума:в нем бо звездам служащии, звездою учахуся,Тебе кланятися Солнцу правды,и Тебе ведети с высоты Востока:Господи слава Тебе.

…по завершении службы под водительством певчей юродивый с Рождественской звездой и Ваня с вечерей отправились за городскую черту в солдатские окопы. Они пели солдатам народные рождественские песни:

Днесь Христос родился,От Девы воплотился:Нова радость стала,Яка не бывала… —

и всех угощали кутьей и коржиками. Сначала на гостей смотрели как на диковинку, затем стали улыбаться, хлопать по спине, звать товарищей из других окопов. Гости продолжали петь:

…Три царя приидоша,Дары Ему принесоша.Пастыри на чудо взирают,Всюду о нем свиряют.И мы Ему хвалу возсылаем,На век вас поздравляем.Будите здравы, счастливыНа многая лета!—

и молодые, статные защитники Святой Руси угощались домашней праздничной вечерей.

Ваня сначала побаивался, что всем вечери не хватит, но скоро за песнями перестал тревожиться. Народ из окопов прибывал, все угощались и всем всего хватило, а Солнце Правды светило им с высоты Востока.

Звезда младенца

Оставаться в Москве я уже не мог, мне снились мама и сестра, меня звала родная земля. И я сорвался, наплевав на карантин и войну, помчался на перекладных, лишь бы повидаться с ними.

…Зима в Дебальцево нынче выдалась кислая. Вместо снежной вьюги буйствовали дожди. Речки наполнились, того и гляди, выйдут из берегов. Серо, мокро и зябко, разве что птицы под стрехами шумят в тон быстро бегущей по дорогам воде, но и в их песнях нет привычной с детства радости.

– Живем ожиданием Рождества, – замечает отец Георгий, – а взамен нескончаемая осень.

Сколько-то идем молча, хлюпаем по лужам ботинками. Перемахнули по мостку балку и дальше, напрямик, обходя кордоны, с горы в сторону дымовых труб Мироновской электростанции.

– И то правда, – снова заговорил он, – хорошая была осень… Яблок и груш большой урожай, орехов и рябины… Тепло держалось длительно. Грибов было много, собирали еще и в декабре. Старухи говорили, что к лютой зиме, а оно вона как вышло – лиет и лиет…

За городским кладбищем свернули к Скилевой, и далее шли через поле, проселками, по овражкам, вглядываясь в туманную призрачность, с надеждой не пропустить первую звезду.

– Забредал я по осени, – гомонил отец Георгий, – на вашу усадьбу, вспоминал тебя в её заброшенности… Костерок запалил, картошки испёк. Долго смотрел на одинокую коровку с подтелком на берегу речки, где прежде ходили стада. Климат, как и мы, крепко изменился, накопилась усталость и у него, и у нас. Только грязь неизменна да шум дождя…

Дождь действительно не унимался, лил и лил. Влажность пробирала до костей, но мы твердо держались избранного пути. За Скилевой свернули прямиком под гору, в сторону церкви великомученика Димитрия Солунского. Отец Георгий периодически вспыхивал, начинал что-то рассказывать:

– Прежней весной дождей не было, земля иссохла, поля чертополохом поросли, а никто уже не тревожился, некому беспокоится, сошел с земли наш народ, слился без воды… Вот разве что тебя нелегкая принесла, нервозно знаешь… – говорил и опять затихал.

За последние годы отец Георгий крепко сдал. Война его затюкала, обломила крылья, спутала ноги, а был орел, парил высоко, настырный труженик, поднимал из ничего церковь великомученика Димитрия среди на тот момент безбожного люда, и казалось ему, что строится новый мир на века, ан нет…

– Веришь, – говорил отец Георгий, – стал бояться. Сначала не боялся, потом как-то само собой стало получаться. Одни сказали – на Пасху расстреляют, а потом и свои – на Рождество поволтузили, да и архиерей уже трижды крест снимал… Я тут, а матушка с детями там, за Скилевой…

Но мы шли. Дождь делал свое дело, смывал с нас тревогу.

* * *

До первой звезды оставалось меньше часа. В церкви ударили в колокол – призывая прихожан на праздничное всенощное