Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

за пайком старший полицейский волости Иван Максимов, известный в то время под фамилией Чемоданова. Вместе со своим братом, уголовником Михаилом, Максимов предал многих советских патриотов. В один из его приездов в Опочку Гаврилова слышала, как он, будучи под хмельком, что-то говорил своему односельчанину о карательном отряде. Рая, еще утром сообщившая Кардашу о готовящемся выходе карателей в направлении села Глубокого, как только отряд вышел за пределы города, доложила Райхерту о «непростительной болтовне» Максимова-Чемоданова. Последний пытался отпереться, но солдат-кладовщик подтвердил слова Гавриловой. Так Рае удалось вернуть расположение и доверие гестаповца.　

Петрович строго соблюдал правила конспирации и на связи с Гавриловой держал только Рэма Кардаша, который встречался с ней, как правило, с глазу на глаз. В одну из таких встреч Кардаш был удивлен, увидев рядом с разведчицей незнакомую, лет тридцати пяти женщину. Гаврилова не дала ему и рта раскрыть.　

— Рэмка, знакомься: наш новый товарищ. Фамия— Андреева. Это для нас. А для вас — разведчица Олень. Передай начальству: товарищ верный, ручаюсь за нее.　

Как по-разному обрадовались бы два человека, если бы узнали тайну Оленя! Одним из этих двоих был бы гестаповец Райхерт, искавший ту ниточку, которая связывала партизан с подведомственными ему учреждениями «нового порядка» в Опочке. Вторым — советский генерал Василий Максимович Оленин, в начале войны получивший сообщение о гибели семей военных из Осовца, среди которых была и его семья. В душе Оленина теплилась надежда (ведь всякое бывает): вдруг чудом спаслись его близкие?　

Став разведчицей, Мария Федоровна Андреева теперь не только рассказывала крестьянам, возившим торф, о положении на фронте, но и интересовалась, в каких деревнях дислоцируются подразделения строителей. Нередко, якобы с целью уточнения нарядов на сдачу торфа, Андреева и сама появлялась у объектов «Пантеры». Однажды ей удалось сделать набросок плана расположения складов горючего и одного из участков оборонительного плацдарма гитлеровцев. Через несколько дней наша авиация бомбила этот район.　

Кардаш не только охотно, но с особым удовольствием выполнял поручения Петровича, отправляясь на явку к Абсолют. Он восхищался смелостью и предусмотрительностью девушки. Ему нравился голос Раи — то нежный, то гранитно твердый, то немножко насмешливый, когда, окончив официальный разговор, она вдруг просила:　

— Рэмка, прочти на прощание стихи. Как это там у тебя?　

Теперь ты наш: ага, дрожишь!　

Смирись, покорствуй русской силе!　

Неси меня к моей Людмиле.　

Пытаясь скрыть смущение (Рэм понимал, на что намекает Рая), он нарочито грубо говорил:　

— Эх ты, физмат несчастный! Это же Пушкин.　

И в тот раз, когда Гаврилова пришла на явку с Андреевой — Олениной, Рая, провожая Рэма лесной тропой, попросила:　

— Рэмка, как всегда — стихи. Жду.　

В глазах девушки таилась печаль. Рэм заметил это и тихо произнес:　

Твой взгляд — да будет　

Тверд и ясен.　

Сотри случайные черты —　

И ты увидишь: мир прекрасен.　

— Блок?　

— Да, Блок.　

— Спасибо, Рэмка. Блок прав: дождемся мы, будет все прекрасно. И поезд понесет тебя к твоей Людмиле.　

— Миле, — поправил Рэм и, улыбнувшись, добавил: — А самолет доставит к тебе твоего Николая.　

Постояли молча. Солнечный диск склонился к сине-лиловой полоске бора. Неожиданно раздалось: «Ку-ку!»　

Рая встрепенулась.　

— Кукушка, кукушка, божья птушка, сколько мне лет ходить по грешной земле?　

«Ку-ку!» — тревожно замирая, прозвучал ответ из чащи.　

— Плохи мои дела, — грустно рассмеялась Гаврилова. — Один год. Маловато…　

— Ерунда. Кукушкам верить можно только по весне.　

— Почему?　

— В июле все они давятся колосом, — безапелляционно заявил Рэм. — Ну, я пошел.　

— Ни пуха ни пера.　

— К черту!..　

Катилось по земле лихо. Шли бои. Гибли люди. Горели города и села. Земля горела, но… Как был прав поэт:　

Огонь войны не сжег в душе, не выжег Ни нежных чувств,　

Ни дорогих имен.　

Нежно, по-дружески относилась Рая к Рэму, по-рыцарски вел себя Рэм. Но они еще и любили — горячо, верно. Ее Николай был где-то на фронте. Девушка с длинными русыми волосами и голубыми глазами, которую Рэм иначе как Мила не называл, — в эвакуации, в глухой деревушке где-то на средней Волге.　

Любили и их.　

Вот строки из писем[8]:　

«…Я с 23 июня 1941 года все время нахожусь в боях. Не знаю, где ты, что с тобой, но я уверен, что ответ придет. Жажду получить весточку… Остаюсь по-прежнему Вас любящий Николай».　

«…Случается, ночью вертишься, вертишься с боку на бок, а потом вскочишь с кровати, выбежишь на улицу и ходишь, ходишь по деревне из одного конца в другой… Рэм, хороший мой. Я до сих пор была не совсем искренна с тобой. Я скрывала не только от тебя, но и от самой себя чувство, которое я питаю к тебе… Я впаду в безграничное отчаяние, если ты не получишь этого письма… Любящая тебя Людмила».　

Нет! Не получили ни Рэм, ни Рая этих писем. Вышло, что оказалась права кукушка. Но об этом позже…　

Самоотверженно выполняли задания партизанских штабов летом и осенью 1943 года сестры Алексеевы и Надя Литвиненко. Надя знала немецкий, и это помогло ей устроиться на работу в зенитную часть оккупационных войск, которая стояла в городе. Изредка она встречалась с Раей. Это были минуты душевной разрядки: разведчицы вспоминали довоенную жизнь, потихоньку пели советские песни.　

— Надюша, пожалуйста, давай «Сулико», — просила Рая. — Впрочем, сначала спой про Янку, одна. Никто лучше тебя не поет эту песню.　

Надя никогда не отказывала подруге. Чуть слышно начинала:　

У суботу Янка

Ехал вдоль реки,　

У реки Алена

Мыла рушники.　

У маркоте Янка

Головой поник.　

Упустила девка

Беленький рушник…　

Пятеро отважных снабжали партизан не только разведывательной информацией. Самолеты с Большой земли были не частыми гостями у калининских партизан, которые постоянно испытывали нужду во взрывчатке и медикаментах. На вес золота ценились махорка, соль. А йоду и другим лекарствам цены не было. Через Опочку проходило много воинских частей, что делало незаметным исчезновение с гитлеровских складов медикаментов, табака и соли. Рэм Кардаш и Николай Алексеев уходили теперь с явочных квартир нагруженными до предела.　

Со второй половины 1943 года в Опочке начала активно действовать новая группа подпольщиков. Ее организатором был Николай Васильевич Васильев, в прошлом скромный работник Опочецкого райпотребсоюза,