Необычный рейд - Николай Виссарионович Масолов

Гаврилова получила «френденпасс» — паспорт, который гитлеровцы выдавали тем, кто сотрудничал с ними на оккупированной территории Советского Союза, и приступила к работе. Вначале ей поручали выписку различных извещений и распоряжений волостным старшинам и деревенским старостам, но вскоре начальник отдела Мюллер сделал Раю секретарем-переводчиком. Теперь в ее руки нередко попадала информация, которая могла бы сослужить добрую службу командованию Красной Армии или партизанам. Но как передать сведения?　

Решение пришло неожиданно. В начале февраля Гаврилова подслушала разговор между Мюллером и Гофманом. Речь шла о вторжении отрядов Литвиненко на территорию соседнего Пустошкинского района. Девушка решила придумать предлог для поездки в волость, расположенную поближе к Пустошке. Но ехать не пришлось. Как-то, возвращаясь с базара, у моста через Великую она вдруг услышала: «Потише, девушка!»　

Рая вздрогнула: этот голос она узнала бы из сотен голосов. Осенью сорок первого через Опочку гнали большую партию военнопленных. Один из конвоиров начал избивать раненого моряка, крикнувшего жителям, стоявшим у дороги: «Не покоряйтесь фашистам! Якорь им в глотку!» Рая рванулась к истязателю, но чья-то сильная рука удержала ее, и кто-то сзади сказал: «Потише, девушка!» И вот снова эти слова… У перил стоял старик нищий. Его стального цвета глаза, глубоко спрятанные под густыми рыжими бровями, блестели молодо и немного насмешливо. Протянув руку, он громко прогнусавил:　

— Подайте Христа ради, барышня, — и, принимая от Гавриловой оккупационные марки, скороговоркой добавил: Если узнали, то рискните в воскресенье принести сюда что-либо поценнее этих бумажек.　

— Для кого? — машинально спросила Рая.　

— Для батьки Литвиненко.　

— А если вас схватят?　

Нищий быстро заковылял прочь, бросив на ходу:　

— Дурак тот, кто на болоте свищет да не клавши ищет.　

В «нищем» Рая не сомневалась: не мог быть провокатором человек, удержавший ее от смертельно опасного шага. Беспокоило девушку другое: какие сведения больше всего нужны Литвиненко, чья рейдирующая партизанская бригада парализовала деятельность оккупационных властей во многих деревнях соседнего района…　

Воскресный день неожиданно выдался теплым. Солнце грело не по-мартовски, и от крыш, покрытых изморозью, поднимался пар. Гаврилова появилась на базаре одной из первых. Побродив для виду минут двадцать среди возов, пошла к мосту. «Нищий» стоял на том же месте. Рая сунула ему краюху хлеба. Старик низким поклоном поблагодарил за подаяние и, не поднимая головы, шепнул:　

— Приду в следующее воскресенье.　

«Подаяние» сотрудницы хозкомендатуры было весьма содержательным. В бумажке, вложенной в хлеб, сообщались номера воинских частей, находившихся в начале марта 1942 года на довольствии в Опочке, и срок отправки в сторону фронта автоколонны с боеприпасами. Не менее ценными были и сведения, приготовленные Гавриловой к следующему воскресенью, но «нищий» на свидание не пришел.　

А через день удалось ей подслушать разговор Райхерта, только что вернувшегося с места происшествия, с Гофманом о разгроме партизанами немецкой автоколонны на Ленинградском шоссе.　

Гаврилова радовалась: наконец-то и она внесла свою лепту в борьбу с ненавистным врагом. Рая привлекла к сбору разведывательной информации своих родных, беженку — жену советского генерала Оленина, жившую здесь под фамилией Андреева, связалась с местными подпольщиками, позже установила прочный контакт с разведкой партизанской бригады Марго. Донесения разведчицы Абсолют (Гавриловой) ценились очень высоко[10].　

В бассейне реки Великой десятки тихоструйных речушек змеятся по лесным чащобам, тонут в заливных лугах, подмывают высокие берега, образуя жутковатые крутояры. И в наши дни здесь можно встретить на лесной поляне лосей, хрумкающих мухоморы, увидеть матерого волка.　

В нескольких километрах от села Щукино в семье сестричек-невеличек бежит к Великой и речушка Цепелянка. Над ее водами раскинули свои шатры плакучие ивы, толпятся на берегах стройные березки и тонкие осины. А среди них высится двухэтажное здание водяной мельницы. Мельница в строю и принадлежит колхозу «Весенний луч». Мельнику Афанасию Трофимовичу Михалкинскому перевалило за семьдесят, но он подвижен, бодр, крепок. Когда спрашивают о здоровье, посмеивается:　

— Мельника лишь вода смелет.　

Есть среди множества слов одно волшебное. Произнеси его, и станешь не просто гостем, а самым дорогим гостем Афанасия Трофимовича. Слово это — «Литвиненко».　

Они встретились, когда в зыбком неспокойствии военного времени перемешались и перепутались многие понятия и представления о людях.　

…Где-то шли бои, а на Цепелянке ровно гудели жернова и припорошенный мукой мельник брал с каждого мешка гарнцевый сбор. Растекалась худая слава о человеке, злые языки говорили: «Для фашистов старается».　

Мрачнел Афанасий Трофимович. Ведь не побежишь, не расскажешь, что не только не брал за помол, а даже досыпал муку в тощие мешки солдаток. Рядом, в Щукине, — гарнизон: каратели. Чуть промахнись — не пощадят. А тут еще главный агроном района Вязанка повадился с визитами. Контролер от управы. «Ревизия» у фашистского холуя простая: подавай самогон и закуску. Напьется и начинает разглагольствовать:　

— Культурную жизнь с помощью фюрера мы начинаем, Афанасий. Да где тебе, мужику, понять эту тонкость…　

Зимой Вязанка стал наезжать на мельницу не один, а с любовницей да с приятелями-полицаями. Попробовал Михалкинский намекнуть: трудно, дескать, с продуктами; разорался ревизор:　

— Да ты, сукин сын, радоваться должен, что мы тебе честь оказываем своим посещением.　

Как-то в феврале Вязанка предупредил:　

— Приедем в воскресенье. Гульнуть хочется. Смотри, мельник, чтоб первач был высший.　

Приготовил Михалкинский в субботу самогон, а вечером к озеру подался. Там ему один старый знакомый встречу назначил. А звали того знакомого Андрей Мигров. Поговорили и кое о чем условились.　

…Наступило воскресенье.　

…Когда б имел　

златые горы, — 　

пьяно тянул Вязанка, обнимая гармониста, который тоже был пьян и все время сбивался на какую-то другую мелодию.　

…И реки полные вина, —

подпевали собутыльники ревизора.　

Выстрел оборвал песню. Погас свет.　

— Партизаны! — взвизгнула «дама сердца» Вязанки.　

Гости бросились кто куда. Тучный Вязанка метнулся вниз, забился под солому. Когда его выволокли оттуда, командир лыжников Веселов приказал:　

— Связать — и в сани!　

Кто-то из юных партизан насмешливо сказал:　

— Кончились златые горы. От Пенкина быстро, гад, свинца схлопочешь.　

Связали партизаны для вида и мельника.　

Долго в ту морозную ночь беседовал Литвиненко с Михалкинским. Удивлялся Афанасий Трофимович: все о нем «батьке» доподлинно известно, даже то, что был он в молодые годы секретарем волкома. На прощание комбриг сказал:　

— К утру мои хлопцы доставят тебя обратно. Скажешь дома: бежал из-под ареста. Останешься на своем посту. Это — приказ. Даю тебе небольшой список. В нем адреса семей красноармейских. Спрячь хорошенько. Помогай им. Смелей бери рожь из запасов отряда карателей. Учета у них нет, текучесть