Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Хорошо, что вы здесь, — шептал он. — Теперь уже все в порядке.

Он улыбнулся; но то была скорее судорога, скривившая ему рот, и он сполз в объятия молодой жены.

Бледную девушку с покрасневшими глазами утешали так, как это делают обычно, когда уже все кончено и ничем нельзя помочь:

— Для него это было избавлением!

Слабое утешение для человека, горе которого так свежо, в котором все противится разлуке, который знает, что никогда больше не увидит своего умершего. И Алена плакала, плакала оттого, что ей не удалось удержать Франтишека среди живых.

— По крайней мере отдохнешь. Больше это не могло продолжаться, — заявила толстокожая Славка. — Просто сердце переворачивалось смотреть на вас. Ты сама стала похожа на смерть.

— Ты сделала все, что могла, — уговаривала глуховатым голосом Клара. — Тебе не в чем себя упрекнуть.

— И эти-то три месяца вы можете считать подарком, Алена, — сказал ей Срдинко.

— А для меня они — целая жизнь…

В дежурке загорелся световой сигнал, и по его зову сестра Алена вышла за дверь.

Перевод О. Малевича.

ЙОЗЕФ СЕКЕРА

ПОСЛЕДНИЙ РОЗИН АККОРД

1

Обслуживающий персонал офицерского салона, устроенного в прочном подвале будапештского отеля «Солнце», лишился только права выходить на воздух и возможности есть свежие продукты. Пока вверху без устали срезает свою жатву жница Смерть, забота этого отряда — любовные утехи офицеров в окруженном городе. Личный состав — тщательно подобранная группа молодых бельгиек, француженок, полек, румынок, чешек, гречанок, мадьярок, сербок, цыганок и мулаток из северной Африки, сведенных тут по воле хортиевских властей, с тем чтобы офицеру, буде пожелает, кроме вина, могла быть предоставлена и женщина.

Цыганка Роза Ковачова живет тут, в заведении, уже пять лет. Не проклинает судьбу, вроде некоторых, а вполне довольна. Такая жизнь как раз по ней. Мужчины приходят и уходят, дьявол их бери, — пусть только оставляют ей колечко, брошь, алмаз. Со времени ее отъезда из Братиславы — с тех пор прошло уж восемь лет — созрела Роза в обольстительную женщину. От кремов и лосьонов изменился цвет лица — она теперь напоминает сицилийскую невесту чистых кровей и огневого темперамента. Роза об этом знает. В офицерский бордель пошла добровольно, и, когда летом сорок четвертого гитлеровцы послали ее с поручиком Шпатцем в Словакию — поразузнать, что тайно затевается в районах Татр и Фатр, — едва смогла дождаться возвращения к надежному дивану и доброму вину. Даже работа в баре ей уже не нравилась: самоконтроль был Розиным несчастьем. А тут ей можно было жить свободно, и никто не требовал, чтобы она. «следила даже за своими мыслями». Офицеры были разгульные моты, а в ее обществе окончательно забывали счет деньгам. Собравшись тесной компанией, приглашали Розу с негритянкой Жозефиной и мулаткой Мици и между бокалами шампанского, под звуки патефона щедро одаривали за танцевальное мастерство. Она не брезговала и разломанными кольцами — был бы только брильянт. Кое-кто из девиц салона с завистью смотрел на эти подношения. Розе это нравилось — без зависти в чужом глазу для нее сроду не бывало полного довольства, — и, если б не грубиянка Марион, француженка, которую несколько месяцев назад приволокли сюда в наручниках и которая собрала вокруг себя несколько давно уже неприятных Розе девиц, вошедших в эти двери большей частью тем же образом, была бы Роза самой вожделенной женщиной под красным потолком большого салона «Солнце». Эта Марион — красивая и хрупкая, как статуэтка из саксонского фарфора, — была ей ненавистна потому еще, что, не таясь, гнушалась Розой и называла ее грязной девкой. Даже в подвальном баре, где они теперь все находились, эти зазнайки не скрывали своего презрения к Розе и держали себя с нею так, словно наверно знали: со дня на день у дверей подвала появятся солдаты Красной Армии. Роза жаловалась управительнице — решительной пани, которую в салоне звали Гамбуржанкой, хотя она была родом из Банат, — старуха только отмахнулась, утешая обещанием, что всех этих смутьянок по освобождении Будапешта отправят в казармы — солдатам.

Освобождение, однако, все не приходило, и информация, которую заносили в салон офицеры, не давала оснований думать, что это будет скоро. Наоборот, они нередко даже к Розе вваливались перепачканными, утомленными и злыми. Шли дни, недели. Счет времени для Розы словно бы вели песочные часы. Она скучала, когда долго не захаживали офицеры, опаленные огнем боев, — наглаженные штабные молодчики ее уже не волновали. Только бы этот непрерывный гул от рвущихся бомб и снарядов не напоминал ей о том, что творится снаружи! Она сыта по горло этим смертоносным грохотом еще со времени словацкого восстания прошлой осенью. Роза не может вообразить себе теперешнего Будапешта. Даже поручик Шпатц — Смазливый Фриц, как звали его в салоне, — не захотел об этом говорить с ней, хотя все еще был в нее влюбленный и во всем прочем исполнял любое ее желание. И Гамбуржанка, вынужденная иногда выйти на улицу, чтоб обеспечить провиантом свой женский отряд, молчала об этом как рыба.

— Гони от себя эти мысли, Роза, — оборвала она ее однажды, — о чем тут толковать? Будь весела и служи, как положено. Военным тоже надо немного поразвлечься, пока не разорвало бомбой.

После подобного ответа Роза попыталась сблизиться с теми из девиц, которым тоже нравилась их жизнь в салоне, — но те были еще беспомощнее. Что будет, когда красные захватят Будапешт и не оставят от него камня на камне? Роза не может объяснить себе, зачем солдатам надо разрушать дома, где помещают красивых женщин. Дрались бы на полях, раз им так нравится. В салон зашел гонвед[16] с обвязанной головой, испачканным лицом и ссадинами на ладонях. Он был слегка навеселе. Роза кинулась к нему, затянула в свой бокс, заменяющий ей теперь удобную комнату на третьем этаже отеля. Поднесла вина и повела лукавый допрос.

— Душа моя, когда мы опять будем выходить? Я бы сходила на каток или на бал-маскарад.

Он рассказал ей все. Будапешта уже нет. Отель «Солнце» спален до второго этажа. Красные выиграют и эту битву. Не помешают им ни наци, ни их подпевалы — нилашисты; пусть даже огородят Пешт и Буду стальными горами. Впрочем, для вас, девиц, будет свобода. Они там не заводят таких мест, как этот ваш вертеп. Еще вспомянете наши деньки и вы… Внезапно гонвед понял, что болтает лишнее, и остервенело выругался.

— Сегодня не получишь от меня ни филлера — ранец я потерял, да и к чему тебе деньги? Явится