Чешские повести и рассказы - Карел Новый

ступенька, где играл ансамбль, была пуста. Роза села за столик, велела принести себе коньяку, потом еще. Все злило ее здесь. Она казалась себе какой-то обворованной. Хотелось видеть боль на чьих-то ненавистных лицах. Она оставила стомарковый билет, знаком показала на него метрдотелю и вышла из кафе на улицу. Темнело, и сумерки заползали к ней в душу. Роза не разглядела в отдалении Михала, который незаметно следовал за ней. В номере отеля позвонила горничной и усталым голосом заказала ужин и вино. Три раза по сто? Куда там — две бутылки и бутылку коньяку! Когда официант принес заказ, заперла двери и, стараясь ни о чем не думать, все съела и выпила до капли все вино. Коньяк оставила на утро.

— Не жить Дюро с Даниелой! — лопотала она над последней рюмкой рислинга.

В дверь постучали. Роза поднялась и нетвердыми шагами пошла открывать. У двери вспомнила, что полагалось бы накинуть халат. Потом с усилием отперла. Там стоял Михал Хорват. Раздумывать о том, как он ее нашел, было не под силу.

— Входи.

А когда он вошел, пьяно пробормотала:

— Запри! Поговорим с глазу на глаз.

— Затем я и пришел, — ответил Михал холодно, глядя на стол с остатками еды и опорожненными винными бутылками.

— Садись, а если не будешь в обиде, — осклабилась она, — я заберусь в постель. Замерзла.

Михал повесил пальто на вешалку у двери. Роза глядела на него, на каждое его движение; заметила, что фрака на нем нет, и поняла, что он побывал дома. Надо сходить к нему; верно, живет у Дудика и, может статься, с этой капельмейстерскою дочкой, которая так задирала перед Розой нос. Роза взорвалась злобой.

— Ну, чего надо от меня? Выкладывай! И не забудь: у меня муж на фронте, офицер, стрелок.

— И я женатый — правда, на цыганке. Поэтому ты так не начинай, — строго сказал он. — Хочу, чтобы ты рассказала, как жила все эти годы. На вид-то ты прямо графиня.

Роза засмеялась — будто весь накипевший яд хотела выплеснуть в лицо Михала. Она как раз укладывалась в это время на постель. Нагая, как обычно. Темная смуглота спины, груди и ног лоснилась, точно бархат. Блеск черных глаз словно разлился по лицу. Михал порывисто открыл бутылку с коньяком и долгим глотком отпил.

— Дай и мне, — сказала она.

И когда он подал ей полную стопку, разом ее осушила. Михал отнес стопку и снова сел на стул. Роза откинулась на подушки, даже не прикрывшись.

— А ты все сердишься? — произнесла она уныло, с усилием разлепляя веки. — Я богатейшая цыганка в мире.

Он отвел взгляд и ответил:

— Ты своей дорогой шла, и я ничему твоему не завидую. Да мы тебя и от племени отлучили.

— Зачем тогда пришел ко мне? — выкрикнула она.

Михал сжал губы, все еще не поднимая головы. Ладони его горели, кровь бросилась в лицо. В уголке сердца где-то шевельнулось чувство, не позволявшее думать о Розе с ненавистью. Он поднял на нее глаза. Закрытая едва по пояс, она лежала, тяжело дыша, не отрывая от его лица суженных глаз; язык этого взгляда был ему понятен.

Внезапно она сказала нежным голосом:

— Миша… Мишенька, помиримся… Что нам делить? Перебивались мы каждый как мог, и, слава богу, оба живы-здоровы. Есть у тебя дети?

— Две девочки, — сказал он, отрезвляясь сердцем.

— Я знала, что твоя Аранка холодная, как песий нос; с одного взгляда поняла. Расскажи лучше о девочках. Но сперва еще выпьем немного, налей!

Она хотела догадаться, почему он как деревянный, но мысли путались, чем дальше, тем все больше. Выпила коньяку, заставила и скрипача осушить свою стопку и притянула его к себе.

— «Любезный шинкарь, я пьяна, как гусар», — тугими губами выговорила она, — приходи лучше утром, надо кое-что обсудить…

Руки упали как плети, и Михал брезгливо отстранился. Немного постоял над ней — она уснула тут же — и попытался навести порядок в мыслях. Перерыв между двумя глотками коньяка был у него достаточно коротким. Потому он и не поддался искушению.

Он повесил на стул свой шерстяной безукоризненный пиджак табачного цвета и растянулся на оттоманке в противоположном углу комнаты.

Как только ему удалось узнать, где живет Роза, он тут же взял такси и поехал домой, на Валонскую, поделиться своим открытием с тестем, Дудиком. Аранка с детьми уже спали. Он поднял только стариков и спросил, что теперь делать. Теща перепугалась. Дудик наморщил лоб.

— Пойду будить Дюро и Даниелу, надо, чтобы они немедля уходили. Если она найдет их тут, она их сейчас же выдаст, на погибель всем нам, — сказала Дудикова, нервно разминая пальцы. — Подумайте о детях, мужчины. Когда же будет наконец покой!

Капельмейстер Дудик остановил ее движением руки.

— Тихо, милая, тихо, — сказал он. — Пусть Даниела с Дюро на здоровье спят, утром они и так уедут. О Розе надо подумать особо. Она ведет нечистую игру, ставлю любой заклад; всегда она была такая.

Капельмейстер помолчал, почесал лысеющий затылок. Потом вдруг щелкнул пальцами и сказал металлическим голосом:

— Ступай к ней в отель, Михал, и постарайся выведать, что ей тут нужно; напои допьяна, если потребуется. А завтра придешь сюда и все расскажешь.

— Противна она мне, — ответил Михал искренно.

— Тем лучше для тебя, — сказал Дудик. — Возьми побольше денег и спеши. Надень все лучшее, чтоб ей понравиться.

Когда Михал уходил, Дудикова подошла к нему и погладила по щеке.

— Мишенька, — смотрела она на него долгим виноватым взглядом, — не забывай об Аранке ни на минуту.

— Напрасные слова говоришь, мать, — оборвал ее Дудик, — на этот счет я в нем не сомневаюсь. Не задерживай его.

Он довел Михала до ворот.

— Револьвер в пальто, в верхнем внутреннем кармане слева. И возвращайся невредимым, — сказал он на прощанье…

Михал Хорват поднялся с оттоманки и подошел к выключателю. Роза не изменила своих привычек: и в городской кровати спит голая, как цыганенок на рогоже у костра. Никогда еще не была она так красива. Он погасил свет и снова лег. Мысли плясали в голове и вызывали в памяти каморку на Подграде, Розу в ней и его счастливые часы там. Возведено все это было на гнилом фундаменте ее обмана. Кроме вожделения, она во всем лгала. Убить бы ее стоило, хоть с нею и уйдет первая радость его юности. Он зажег сигарету и разглядывал огонек в темноте. Пепел упал на вязаный жилет. Роза хотела знать, что новенького в Околичном… Он не сказал ей, что от Околичного осталась только груда пепла и развалин, половина цыганского