Чешские повести и рассказы - Карел Новый

3

В тот вечер капельмейстер Дудик не пришел, и Михал Хорват занял его место. Многие жесты перенял у Дудика: и голову так наклоняет, и улыбается, как тот. А зубы у дурашки белые и один к одному — все еще как и в детстве. Фрак с ласточкиными крыльями фалд плотно облегает плечи, подчеркивая статную фигуру. Лицо по-прежнему с желтинкой, но интереснее. Одни глаза только и выдают, что не спал ночь. Играет же великолепно. Роза сидит как зачарованная. Вспомнились времена, когда бывала в будапештских замках. Можно заслушаться. И все-таки она ему не скажет, где живет и как теперь прозывается. Не будет ничего затевать с Михалом, но от него надо узнать о всем, что было на этом берегу Дуная и в Околичном без нее.

Она немного удивилась, когда он подошел к ней в первом же антракте. Он уже и ходить умеет по-другому, и держится как настоящий пан. Ждал, пока она протянет руку, чуть улыбнулся и сказал вместо приветствия:

— Ну, как живет цыганская прима-балерина?

— Хорошо. А ты?

— Благодарю, не жалуюсь, — сухо ответил он.

— Сядь на минутку, расскажи, что нового. Мы восемь лет не виделись. Это немалый срок, — сказала Роза.

Михал Хорват приподнял фалды фрака и сел напротив. Зорко глядит в лицо, рассеянно покусывает губы, но не похоже, что задумался о чем-то. Розу, однако, трудно обмануть — цыганкою была, цыганкой и осталась: она прекрасно знает, что у него на уме. Покуривает и не начинает первая. Михал наконец заговорил. Каждую фразу Роза тут же превращает для себя в картинку. Видит столкновение двух автомобилей, после которого в пыли дороги умерла мать Михала — драп дай[18] Хорватова. Ясно представляет жизнь своей матери со вторым мужем Галем Варгой, державшим ее на прицеле, еще когда отец Розы был жив.

— Тетку Юлку выдали за гаджаму[19]-перевозчика, — разошелся Михал. — Даниела — крепись, Роза! — в Зволене с архитектором Дюро Сабо. Только теперь он прозывается Юрай Хорар. У них двое детей, и до прошлого года все шло как по маслу. Я заходил к ним, когда в сорок третьем играл у немцев на Слиачских водах. Квартира современная, к ним иногда наведывается и Дудик, и кто не знал их раньше, ни за что не скажет, что они цыгане. Дюро стал прямо-таки знаменитым человеком. И уже создал свой проект. А ведь, не будь учителя Марцины, так и остался бы котельщиком. Нет, молодец Дюро. Даниела все хорошеет. Но той весной пришлось им бежать в горы — к политическим. Теперь они, наверно, с партизанами.

Роза осклабилась, потом повела носом, словно принюхиваясь к чему-то. Жаль, не столкнулась она там где-нибудь с Дюро — вот была б картинка. Она возбуждена и еле удержалась, чтобы не сболтнуть, что и она была в Словакии, когда было восстание.

— А кто такие партизаны? — сказала она. — Что это за люди?

— Откуда ты свалилась? Еще скажи, не знаешь, что здесь было осенью? — вскричал Михал насмешливо. — Все равно не поверю.

— Я жила в Будапеште, а газет не читаю, я их не люблю, — ответила она высокомерно. — Что это было за восстание?

— Ну, ничего не скажешь — просвещенная особа, — изумился Михал. — Словаки подняли мятеж против правительства и против немцев. Ну а потом пришлось им уйти в горы, и теперь они там партизанят. И стреляют в немца, когда только могут взять его на мушку. Цыгане тоже ушли с ними, а то бы наци их тут перебили всех до одного. И учитель Марцина ушел.

— Говоришь, Дюро со словаками?..

Перед глазами Розы Дюро: склонился над учительскою книжкой, листает так, будто сокровища какие там нашел. Ведь это Роза тогда привела его из Венгрии, оборванного, точно побирушку. Об этом вспоминает он когда-нибудь? Говорит ей спасибо? Гордец! Плюнуть в лицо ей — это он бы мог. Лисица Даниела, словила Дюро, стерва.

— А Кривоши как живут? — перебивает она рассказ Михала о Марцине, о том, как тот ушел из Околичного одновременно с Дюро. Михал меняет тему разговора.

Перед глазами Розы — скромное жилище дяди Кривоша, каким она видала его в последний раз. Люди в нем стали на восемь лет старше. Тетя Эдита и двое ребят — хотя теперь их четверо, и все мальчишки. Кроме последнего, все ходят в школу. Роза хочет вызвать в памяти, как тогда Кривош сверкал глазами на нее, шестнадцатилетнюю, когда плясали вместе. Узнает ли она его, если он растолстел так, словно бы и не строчил с утра до ночи на швейной машинке? Конечно, это он свел Даниелу с Дюро.

Михал взглянул на золотые ручные часы. Надо идти играть, Роза простит, впрочем, он к ней вернется, если она позволит. Роза в задумчивости потушила сигарету, молча кивнула. Даже не подняла глаза, когда он уходил. Дюро — архитектор. Дюро Хорар — повстанец! Стреляет в немцев, с красными связался, а жену с детьми таскает по горам — бедняги. Дюро — проповедник чистоты — брезговал прикоснуться к Розе, потому что она спала два раза с его отцом. А теперь бьет немцев, и ее убил бы, попадись она ему под руку. Его бы надо застрелить, как эту Марион: с одного выстрела и без суда. Роза расскажет о нем Фрицу, а тот уж все устроит. Не жить Дюро на белом свете. Цыган — а захотел строить дома! Дворцы!

Роза не в силах больше слушать музыку: черт знает почему, звенят в ушах короткие удары молотка, которым в Околичном Дюро клепал медные казанки. Видятся легкие проворные сильные руки, сосредоточенное лицо, озаренное изнутри. Когда она кинулась ему на шею и ждала поцелуя, он, улыбаясь, несколько секунд смотрел на нее, прежде чем прильнуть к губам губами. Никто так ясно не смотрел на нее, как Дюро. А потом забыл о ней, забыл у Даниелы — этой осы с маленьким ртом, гладкими светлыми щеками и глазами как спелый терновник, — забыл, точно о черной кошке, перебежавшей ему дорогу. Роза бы выцарапала Даниеле бельма… Она крикнула метрдотеля, оплатила счет и, кивнув удивленному Михалу, вышла из кафе. На улице густо моросило, снег таял, оставляя на тротуарах лужи, а зонтика у Розы не было. Но это не заставит ее отступиться от задуманного. Она сообщит о Дюро и Даниеле — не быть им вместе. Архитектор Дюро Хорар и жена его Даниела, из Зволена, перешли к партизанам. Так заявит она в комендатуре. Пускай повесят Дюро с Даниелой на одной веревке.

Когда она вернулась в кафе,