Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Михал посовал в чемодан белье, кое-какие мелочи и, торопясь, простился с капельмейстером.

Никто из знакомых не видел его на перроне, когда он сел в поезд до Жилины. Михал закрылся в туалете и, лишь когда проехали вокзал, отважился скользнуть в ближайшее купе. Возле окна сидел Дюро Хорар, а против него — Даниела. Не говоря ни слова, Михал сел возле нее и прислонился головой к стене. Полными слез глазами он смотрел на недоумевающего Дюро. Но взгляд Дюро неумолимо требовал ответа. Михал щелкнул пальцами и тронул левый внутренний карман. В лице Дюро не дрогнул ни единый мускул. Даниела наклонила голову и сплела пальцы маленьких смуглых рук.

Перевод Е. Элькинд.

ЭМИЛЬ ФРАНТИШЕК БУРИАН

КОЛЛЕКЦИЯ ОБРАЗЦОВ

— Всем в умывалку… Марш!

Как известно, эта команда предшествует массовому расстрелу большевистских элементов или лагерь собираются осчастливить своим посещением «Der große Besuch»[22]. Оба события подчиняются одному главному господину — герру Ordnung’у[23].

Орднунг в переводе на человеческий язык означает суматоху плюс звериные окрики, удары, крики от боли, бестолковую беготню, а также пинки и тому подобные уморительные штуки.

— Alles in den Waschraum… Dalli…[24]

Этого достаточно, чтобы в расползающейся мертвой тишине раздался вопль из последних сил и потекли пот и кровь. Этого достаточно, чтобы блоковые еще сильней ощутили свою значительность — в зависимости от количества приходящихся на каждого из них доходяг заключенных. А доходяг, этих деклассированных мерзавцев, в штрафном пятнадцатом блоке столько, что их хватит, чтобы насытить самые извращенные аппетиты и штубовых, и штубендинстов, и блоковых[25], и блокпарикмахеров.

О ненависть! О пламя ненависти, которое не затоптать, не погасить отходами брюквы, не прибить прагерманскими дубинками! Ненависть, вспыхивающая в такие моменты особенно ярко, ты всесильна благодаря мускулам миллионнорукого Атласа и способна создавать миры. Ненависть, восхитительно поющая на самых язвительных языках, ты, обнаженный меч, вынутый из ножен исстрадавшихся сердец! И подлинное имя твое — насыщенная высокими идеалами справедливости Любовь к жизни. Когда же наконец разгоришься ты тем самым все испепеляющим огнем, который сметет несчастья человечества?!

На этот раз гости в лагере были и вправду высокие.

Во время расстрела советских солдат, после которых в лагере остались припрятанные то тут, то там пуговицы с серпом и молотом, герр Орднунг закрыл глаза на то, что заключенные, согнанные из всех бараков и, как сельди в бочку, набитые в тесные умывалки, не молчали. «Maul halten» означает: цыц, милые, будто вас тут и не было, будто здесь санаторий для нервнобольных или сюда ходят предаваться размышлениям рыцари круглого стола. Однако во время массовых расстрелов заключенным не приходится сильно напрягать слух: ведь автоматы и револьверы не снабжены глушителями.

Сегодня явно не расстрел. Блокэльтестер пятнадцатого распорядился приготовить Musterkollektion[26].

Да, сегодня у герра Порядка праздничек!

Из умывалок на свет божий извлечены те, кому надлежит послужить образцами дисциплины, порядка, чистоты и любви к «родине нацизма». Среди преступников всегда найдутся образцовые. Итак, по одному от «зеленых», «красных», «розовых» и «черных».

Блокэльтестер Вагнер, воспринимавший свою фамилию настолько серьезно, что считал своим долгом по утрам наяривать на аккордеоне лендлеры[27], не беспокоился. У него давно были заготовлены и вымуштрованы образцовые представители от каждой категории заключенных.

Вот только цыган Чабо, добровольно вызвавшийся представлять «черных» (его предшественник в этой роли вернулся в обычный барак), только цыган Чабо, которого сегодня демонстрировали впервые, внушал некоторую тревогу. Выучить-то его Вагнер выучил, но уверенности в Чабо у него все же не было.

«Зеленых» представлял Заммердингер, бывший надсмотрщик на плантациях, юдофоб и убийца. Ему всегда первому поделом доставалось от штрафников.

Краузе, гомосексуалист, благовоспитанный джентльмен в полосатом, до войны актер, исполнитель Гамлета, вымуштрован как образцовый «розовый».

Трудней всего было подобрать «красного». Политические и слышать не хотели об «образцах». Потом нашелся чех Ружичек из Моравских Клобоук, трансформировавшийся в Рузицека. Его не трогало, что теперь он становился политическим узником. В свое время, занимая пост секретаря «Народни съедноцени»[28], он проявил здоровую политическую инициативу по части спекулятивных махинаций, но ему не повезло: он попался. Арест, правда, не отразился на его лояльности по отношению к третьему рейху.

Образцы Вагнера вымуштрованы отлично. В отдельных случаях Вагнер даже поощрял их, выдавая добавки, потому что «образцовые» готовы были сожрать не только содержимое, но и шкафчики своих сотоварищей.

— Musterkollektion! — направив свою лучшую бритву, проскрипел блокпарикмахер. Вся сволочь, загнанная в умывалки, должна была перед бритьем быстро и экономно мылиться простым мылом. А «образцовых» вельможный блокпарикмахер лично намыливал специальным мылом, которое он употреблял лишь на щеки блокфюреров к блокэльтестеров. Он брызгал «образцовых» освежительной водой, отдающей скипидаром, и с помощью пудры маскировал шрамы от чирьев и прочие следы райского лагерного житья.

Чабо, немолодой цыган с огромными черными глазами, белки которых отливают желтизной, уже одет и побрит и с покорным видом сидит в первом бараке. На его губах блуждает неспокойная ухмылка. Теперь только держаться как ни в чем не бывало, чтобы Вагнер не передумал и не послал вместо него другого!

У цыгана с блокэльтестером свои счеты, и с каждым днем Чабо сознавал это все острее и отчетливее.

Тот случай был обычным для штрафного блока, но не для Чабо. Что ж, его дикость по-человечески естественна и негруба, как и речь его страдальца-народа.

— Кто коммунист? — еле слышно шептал он сквозь зубы, когда Вагнер держал его сына Цинти и дробил ему пальцы деревянными тисками. — Это он-то коммунист? — рыдал Чабо, целуя кровавые культи кистей сына и пытаясь собственным телом отогреть бездыханно лежащего в его объятиях, окоченевшего Цинти, которого Вагнер долгие часы обливал водой на морозе.

Вагнер был шпиком гестапо уже в 1936 году, а блокэльтестером заделался потому, что был подходящим орудием для уничтожения политических, которых засадили в оплетенный проволокой штрафной блок, чтобы добивать.

Чабо просил, ползал на коленях, умоляюще воздевал руки, плел невесть что, катался по земле, но Вагнер только смеялся и бил, бил Цинти, любимого Цинти, стройного и красивого в мать… великого музыканта!

— Только не руки! Руки хотя бы… рученьки! — вопил Чабо, валяясь в ногах у Вагнера. — Руки его поберегите! Он сыграет вам лунную серенаду, от которой рыдали придворные красавицы!

Но Вагнер изуродовал пальцы и все, что мог, только потому, что обнаружил в кальсонах у Цинти спичку и несколько окурков.

И вот Вагнер сидит, покуривая, у стола, Чабо — позади него, чисто