Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Вагнер постарался подготовить свою четверку на славу: умело перемежая пинки и зуботычины наставлениями о том, за что они в лагере, он вбил в голову каждому из «образцовых» сентиментальный рассказ-легенду.

И Чабо учил свою легенду. Чабо, цыган, первая скрипка, он играл со своим оркестром в фешенебельных барах, и Цинти — ах, Цинти, сыночек! — погиб последним из этого оркестра.

Чабо вызубрил свою легенду. Чабо, цыган, лишенный семьи, музыки, свободы, сына Цинти — самого красивого сына на свете.

Чабо хорошо знал свою легенду. Фюрер призвал весь немецкий народ к боевой готовности. Чабо, неграмотный цыган, мерзавец, не хотел работать, насыпал в машину песку, и механизм испортился. Он справедливо наказан за свою несознательность, раскаивается и чувствует себя хорошо.

Грустно ли ему здесь?

О нет, он нашел здесь свой второй дом и учится работать.

А что он будет делать, научившись работать?

Попросит господина комиссара, чтоб ему разрешили работать для рейха.

Чабо хорошо знает свою легенду, разбуди его хоть ночью — не собьется. Он учил ее с мыслью о своем Цинти, дорогом Цинти — единственном, кто у него оставался.

Вагнер и не догадывается, что зреет в голове цыгана…

Вот и второй выбритый и приодетый образцовый представитель сел за стол. Краузе. Он вошел и, как пишут авторы в ремарках, «обратил на себя внимание».

Вагнер криво усмехнулся и сладенько пропел: «Ну… наш франт?»

Краузе опустился на стул со скучающим видом. Его не трогало, что розовый треугольник на его куртке давал повод к непристойным намекам. Привык. За три года в лагере Краузе постарел и держался как великий мим, увядающий в реквизитной.

— Дурацкая роль, — обронил он и уставился голодными глазами на миску блокэльтестера, где по засохшим остаткам супа разгуливала муха.

«Недурственно бы…» — заурчало у него в желудке.

Свою легенду он говорил уже неоднократно, опустив глаза перед визитерами, которые обычно им особенно интересовались. Глаза он опускал, чтоб не сбиться. Молодые офицеры, сопровождавшие гостей, выводили его из равновесия. Как-то один офицерик, голубоглазый блондин, взял его за подбородок. Краузе едва не упал от волнения. Механически, бесцветным голосом, торопился он поскорей отбарабанить свое, словно боясь, что занавес опустится прежде, чем он кончит. Немецкий народ создает крепкие семьи. Стране нужны крепкие, боевые мужчины. К сожалению, он пришел к этому сознанию слишком поздно, когда нельзя было что-либо исправить. Он подал прошение о стерилизации и учится работать.

На шекспировский вопрос — быть или не быть — Краузе уже ответил себе. Сегодня о нем заботились, как о своем. Его даже не повесили, просто дали двадцать пять палок — очень унизительное и болезненное ощущение. Но разве эти тупицы способны выдумать что-нибудь благородное? Вот и теперь — сиди рядом с этим глупым цыганским животным и мысленно вылизывай блокэльтестерову миску. Quelle blague![29]

Третьим был подготовлен Заммердингер. Он вошел и, само собой, — прямо к Вагнеру.

Краузе перевел было взгляд на Чабо, но тут же с отвращением отвернулся, увидев его слезящийся взгляд, устремленный в затылок Вагнера. Теперь похлебку сожрет этот негодяй Заммердингер! Конечно!

Вагнер молча протянул вошедшему миску, и тот без обиняков, взяв ложку из шкафчика благодетеля, стоя, принялся торопливо кидать себе в рот куски застывшего супа.

У Заммердингера странное лицо. Глубоко сидящие косые глаза, широкие скулы, нависающие над запудренным рябым подбородочком, — кажется, будто верхняя часть черепа посажена прямо на плечи. Стоя у приоткрытого шкафчика и съежившись, словно в ожидании удара, он судорожно заглатывает бурое месиво — скорей, скорей, чтобы другой хищник не отобрал у него жратву. И он озирается, как стервятник лад растерзанной добычей.

Даже для Вагнера это слишком впечатляющее зрелище.

— Не чавкай, свинья… — с отвращением произносит он, сам такой же отвратительный, как и Заммердингер.

Заммердингер — убийца по призванию. Две трети своей жизни он провел в исправительных колониях и тюрьмах. Еще до «взятия власти» он вступил в национал-социалистскую партию, но ему не удалось проявить себя — в самый разгар «славных дней» он попал за решетку по обвинению в «нанесении незначительных увечий», как он сам выражался, а точнее — за попытку убийства. Трактирщик, которого он почти задушил, все же нашел в себе силы поднять среди ночи крик, и Заммердингер оказался в руках жандармов. Гитлеровцы лишились своего штурмовика. Но заслуги его были учтены — его сделали надсмотрщиком в еврейском бараке. Около ста человек он забил до смерти, еще сто погибли с его помощью от изнуряющей работы и голода. Имя Заммердингер звучало как лай гиены и передавалось из лагеря в лагерь; евреи при звуке этого имени втягивали голову и жались к земле. Он не гнушался брать взятки, воровал хлеб у своих жертв и устраивал себе королевские пиршества. Шкафчик Заммердингера был набит краденым маргарином и другими драгоценными продуктами, которые он обменивал на разные лакомства. Когда засы́пался, в его матрасе нашли золотые коронки, мосты и даже сережки. Он не признался, где раздобыл все это, но, увидев на столе у блокфюрера свои мешочки с добычей, — мешочки, которые он собственноручно шил из простынь, — Заммердингер взвыл. Кто выдал?! У него было время подумать об этом, пока он валялся избитый в карцере. Он не догадался, что это был тот самый еврейский парнишка, которому он перебил ногу. Как назло, это произошло на глазах у писаря, поэтому парнишка попал в госпиталь, где открылся санитару Кристлю, безуспешно пытавшемуся спасти его от флегмоны. Кристль Гофман был ангел, когда ухаживал за умирающими, но становился беспощадным, как волк, решившись на серьезный шаг. Однажды Заммердингер гнал группу евреев, которые пели по его приказанию. Голоса звучали прерывисто, люди и так едва переставляли распухшие ноги, да еще им приходилось толкать перед собой тачки с трупами товарищей. Заммердингер не заметил, на свою голову, двух политических возле комнаты писаря, один из них был Гофман…

— Хорошо вымыл? — ворчливо спросил Вагнер Заммердингера, возвращавшегося из умывалки с мокрой миской и ложкой.

Заммердингер подобострастно улыбнулся.

Этой улыбки даже Вагнер не переносил.

Когда к нему в штрафной блок прислали Заммердингера, блокфюрер распорядился: «Kaputtmachen»[30]. Самому ему не хотелось делать эту черную работу, к тому же он был озабочен сохранением и собственной жизни. А Заммердингера спасло заступничество — Schonung — самого начальника лагеря, который принял участие в судьбе своего «Parteigenosse»[31]. Целыми днями валялся он в блоке в ожидании отправки очередной партии заключенных и вылезал, как крыса из норы, «представлять свою группу». Для него Вагнер придумал особенно прочувствованную легенду: исправившийся убийца, он сожалеет о