Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Заммердингер вытер миску, убрал все на место и подсел к Вагнеру. Они зашептались, склонив головы. Дурной знак! Заммердингер платил за объедки доносами на соседей по блоку.

Тем временем вошел, вихляя задом, «политический». Его выбритое лицо походило на недожаренный блин, на котором по недосмотру оказались две изюмины хитрых торгашеских глазок. Он вертляво подошел к Вагнеру, щелкнул каблуками и поскорее выпалил, чтоб ничего не пропустить:

— Schutzhafttscheche Ruzicek Anton Nummer 45301 zur Stelle, Herr Blockältester![32]

Вагнер оттолкнул голову продолжавшего шептать Заммердингера и бросил неприязненный взгляд на «политического»:

— Setz dich und halt’s Maul du Schweinehund![33]

— Bitte schön[34], — угодливо тявкнул Рузицек и сел возле Краузе.

Физиономия Краузе еще больше поскучнела. В общество каких негодяев забросила его судьба! Он принялся разглядывать свои руки, вверху темные от загара, но с розовыми, как треугольник на его куртке, ладонями.

Рузицек принял искаженную на немецкий лад добрую чешскую фамилию как нечто естественное — меняет кожу человек, меняет и имя. Он ни на миг не сомневался, что «все это» выяснится. Под «всем этим» он разумел ошибку нацистского правосудия. Семья его старалась сделать все от нее зависящее, чтобы комиссар, занимавшийся его делом, ни в чем не нуждался. Когда после трех недель, проведенных в обычном бараке, Рузицек узнал, что его переводят в штрафную команду, он не поверил своим ушам. «За что ты караешь меня, господи, чем провинился я пред тобой?» — молился Рузицек, осеняя себя крестом, бессчетно повторял «Отче наш» и «Богородицу» и намекал окружающим, что произошла ошибка, он выяснит у блокового писаря, не затесался ли сюда другой Рузицек, какой-нибудь Франта или Гонза Ружичек, — скорей всего произошла ошибка при записи фамилии. Писарь десятого блока отмахнулся от него, как от надоедной мухи. Тогда Рузицек стал останавливать немцев, которые казались ему поважнее других; получив в зубы, он вспомнил о своем чешском происхождении и попытался найти помощь у земляков, посоветоваться — стоит ли ему отправляться к штрафникам, если через несколько месяцев его все равно выпустят… И тут кто-то, кому очертенели приставания Рузицека, посоветовал ему набраться терпения, которое и будет доказательством его невиновности. Штрафная команда — краткосрочное заключение, там редко какой заключенный держится дольше трех месяцев, а в обычном за то же преступление можно протянуть и три года. Ружичек поверил, перекрестился и утешился, добавив, что «все это» наверняка выяснится.

И вот он сидит, голубчик, готовый представлять политических. Ему охота поговорить, он неспокойно вертится, но — напрасные надежды; тогда он начинает твердить урок, чтобы потом не сбиться.

Schutzhafttscheche No 45301 Ruzicek Anton из Клобоук в Böhmen und Mähren[35], коммунист, анархист и террорист. Готовил взрыв поезда, в котором прибывал из Брно Freiherr von Neurath[36]. Бдительным органам государственной полиции удалось предотвратить покушение и обезвредить банду его соучастников. Суд милостиво приговорил его к пожизненной изоляции от порядочных и лояльных граждан протектората. О своем поступке он не сожалеет; оставаясь на свободе, он попытался бы устроить покушение на самого фюрера.

Ничего не забыл? Нет.

Вагнер еще немного послушал шепот Заммердингера, который шипел, как пар над кастрюлей, и вдруг стукнул по столу.

Чабо побледнел и вытер потные ладони о штаны.

— Время! — сказал Вагнер, расправляя перед зеркалом складки. — Всем выйти и построиться перед блоком!

Лагерь словно разглажен утюгом. Все до песчинки выровнено.

Reinigungskommando[37] потрудилась на славу, чтобы убрать следы тех, кто сейчас, задыхаясь, теснился в наглухо закрытых умывалках. Только в первом блоке все было приготовлено на случай, если бы гости вздумали испытать на себе ласковое поглаживание душевых струй или убедиться в практичности фаянсовых раковин, куда стекали фонтанчики родниковой воды, отводимой нацистами из окрестных лесов.

Начальник лагеря стоял в воротах с приятным выражением на лице. Подошли автомашины.

Шеренга блокфюреров вытянулась по команде «смирно» и замерла, словно деревянные фигурки апостолов, которых собираются демонстрировать в курантах.

— Хайль Гитлер, — и из первой машины выскакивает предупредительный комендант лагеря, чтобы помочь выйти даме в белой форме сестры милосердия, на могучей груди которой подпрыгивает крест «За заслуги».

— Хайль Гитлер… Хайль Гитлер, — вспыхивает цепочкой электрических искр.

Дама уже стоит перед воротами Валгаллы.

Из второй машины выходит в костюме для верховой езды милостивая госпожа комендантша, за ней — иностранные дамы, говорящие на ломаном немецком языке.

Те же приветствия.

Из остальных машин вылезают еще сестры милосердия и несколько иностранных господ в разных экзотических военных мундирах.

Der große Besuch ist da[38].

Команды рассекают воздух. После приветственных церемоний высокие гости окружают коменданта, который с добродушной непринужденностью зачитывает надпись над входом: «Arbeit macht frei»[39].

— Да, милые дамы и уважаемые господа, с этим лозунгом связана небольшая история, не хотите ли послушать?

Милосердные сестры смотрят на даму с орденом и после ее важного кивка переводят слова коменданта на французский и английский.

— Когда эта образцовая школа жизни была открыта, в комендатуру пришла депутация наших питомцев с покорной просьбой поместить над входом в знак почтения к фюреру надпись о том, что работа делает человека свободным.

Эта ахинея звучит по-французски и по-английски, оставаясь все той же ахинеей.

Улыбка на лице дамы с орденом подстегивает коменданта.

— Разумеется, я разрешил, и наши подопечные увековечили здесь символ нашего лагеря труда для рейха. Но это не все: дописав вывеску, они запели, а многие и заплакали.

Иностранные гости обмениваются короткими фразами, в которых звучит удивление, хотя высказывается оно на шведском или датском — впрочем, кто их разберет, на каком?

— Unheimlich schön[40], — сказала дама низким альтом, который не оставлял сомнений в том, каким образом был добыт крест «За заслуги», украшающий ее грудь.

Так и примерно в том же духе продолжалась идиллия, записанная в анналах лагеря кровью нацистских жертв. И солнце, привыкшее к виду трубы крематория и уже ничему не ужасавшееся, как-то померкло, и над лагерем пронеслась тень.

После коньяка и бутербродов с богато сервированного и украшенного цветами стола в комендатуре высокие гости двинулись на «осмотр» приюта.

— Великолепно.

— Beautiful[41].

— А как чисто, какой простор!

— Словно в санатории!

— Magnifique[42].

— Наши бедные солдаты в России вынуждены бороться с варварской грязью, а здесь, взгляните, как фюрер заботится о своих врагах! Он создал для них поистине университет-сад на свежем воздухе!

На этот раз «magnifique» предшествовало «beautiful’у».

— А мастерские! Как работается в них вашим подопечным? Кстати, где они?

— Ваш неожиданный визит совпал с жатвой, наши подопечные добровольно помогают