Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Na schön[48], — только и изрекла «первая сестра рейха», а комендант, подавляя ярость, громко расхохотался:

— Рехнулся, бедняга. Иногда с нашими питомцами просто беда. Цыгане ни за что не хотят отвыкать от своей бродячей жизни. Ничего, мы ему поможем.

Гости покидали лагерь под оживленный рассказ коменданта о методах профессора Эберта, который открыл вакцину против бешенства.

— Очень важное открытие, — донеслось уже от ворот.

Гости занимали места в машинах. Герр Орднунг хлопнул бичом, и подопечные «вернулись в лагерь с добровольных работ на уборке урожая».

В эту ночь упившийся до бесчувствия комендант повалился поперек супружеской кровати.

— Какая сволочь надоумила бабу вязаться к этому цыгану?

Получив от комендантши весомую оплеуху, он взвыл, но ответить тем же был не в состоянии, и вскоре от комендантского храпа сотрясались двери.

«Первая сестра рейха» по дороге в Берлин высказалась лаконично:

— Лагерные пайки слишком велики.

В узкой щели глухого карцера без света и воздуха задыхался избитый Чабо, пытаясь вспомнить слова колыбельной, которую пела Цинти его мать… Цинти, сыночку…

Получил свое и Вагнер: через некоторое время у него была обнаружена язва желудка. Его оперировали и нечаянно забыли ножницы в желудке. Новый блокэльтестер, долговязый, жилистый детина, приказал воздерживаться от избиения политических.

Перевод И. Ивановой.

ЙОЗЕФ РЫБАК

ОБЛАСТЬ ВЫСОКОГО ДАВЛЕНИЯ НАД СКАНДИНАВИЕЙ

Все трое умели классно прыгать в воду ласточкой; лучше всего было прыгать со старых изогнутых верб, которые стояли, склонившись над рекой, там, где кончались последние городские домишки — между белильней и железнодорожным мостом.

Но погода стояла собачья, хотя был уже июль, поэтому трое мальчишек бесцельно бродили по улицам, зевая от скуки, утирали носы указательным или большим пальцем, да иногда, подобрав камень, проверяли, кто дальше бросит — чтобы не выйти из формы.

В замызганных футболках, руки в карманах, они болтались по городу, разглядывая витрины.

Остановились перед гастрономическим магазином Яна Кодеша «Сахар, кофе, спиртные напитки, отечественные и заграничные вина». За стеклом витрины как бы светились батоны венгерской колбасы-салями, красные шары голландского сыра, огромные треугольники ноздреватого швейцарского сыра, стаканчики с горчицей и фарфоровые ванночки с маринованной рыбой и русскими селедками.

У самого младшего из ребят были грустные глаза, впрочем, и у двух других тоже был не очень-то веселый вид. Младший, осмотрев витрину, сказал:

— Даже будь у меня сестра и найди она на земле пять крон, все равно она не купила бы мне такой колбасы. Хоть бы узнать, какая она на вкус.

Его товарищи тоже глаз не могли оторвать от выставленных деликатесов, и у них текли слюнки. Наконец второй парнишка, чтобы утешить самого младшего, отозвался:

— Если бы я вдруг нашел пять крон, а тебе бы хотелось салями, я бы купил. Я не жмот.

— Как это — не жмот?

— Да так. Я не скареда.

Третий парнишка ухмыльнулся.

— Шиш бы ты ему купил.

— А вот и купил бы, — не отступался второй. — Но сейчас у меня ни гроша, даже на конскую колбасу нету.

— У него тоже. И сестры у него нет, да и дураков нету, чтобы пять крон терять, чего же об этом трепаться, — с укоризной сказал старший.

— Ну, говорить-то про все это можно, — возразил самый младший. — И про салями тоже. Разве это плохо?

— Само собой, можно, — ответил старший. — Коли охота поговорить, так говорите. А мне неинтересно. Нету у меня денег на салями, так чего говорить? Факт. А вы хоть знаете, как едят эту венгерскую колбасу?

— А как ее едят? Наверно, обычно, а? Как и всякую другую. А ты бы что — вилкой ел, да?

Младшие ребята рассмеялись, представив себе, что салями можно есть вилкой.

— А вот и нет, — возразил старший. — Салями едят только с хлебом, а не с булкой и не с рогаликом. Понятно?

— Поклянись. Почем ты знаешь?

— Знаю. Так люди говорят.

Средний мальчик прыснул.

— Ну чего ты гогочешь, как дурачок?

— Есть салями с хлебом! Хи-хи-хи. Я бы съел ее просто так, запросто, без хлеба.

— А я и с рогаликом бы поел… — мечтательно протянул младший, с грустными глазами, Мирек. Среднего звали Фаноуш, старшего — Ольда.

На площади разгуливали голуби. Мальчики побежали было к ним, но голуби — фр-фр! — взлетели на крыши. В корчме «У павлина» двери распахнуты настежь. Лавочник Гадрболец, что торгует фартуками и платками, стоял перед входом в лавку и зевал. Ребята устроились на ступенях вокруг колонны со статуей девы Марии посреди площади. Здесь часто сидели бродяги и разные подозрительные типы, ожидая, не позовет ли их коридорный из гостиницы «У золотого колеса», чтобы помочь поднести что-нибудь или еще какую работу сделать. Этот надутый олух ходил в фуражке с кокардой, на которой красовалось название гостиницы; в руках он почти всегда держал метлу. В его глуповатой физиономии было что-то коварное, он просто сиял самодовольством, если мог иногда изобразить из себя важную персону.

Случалось, на этих каменных ступенях отдыхали дротари[49] из Чадца и Тренчина; обойдя город, они сбрасывали здесь свой нехитрый скарб; ящики со свернутыми листами жести, мотками проволоки, мышеловками и всякой всячиной, — доставали из карманов куски хлеба, разворачивали завернутое в замасленную бумагу сало, ели, запивая еду самогоном, а потом, надвинув на лоб грязные шляпы, дремали.

Ребята присели на корточки, подперев голову руками. Все трое были в полосатых футболках и холщовых штанах неопределенного цвета, так вытертых на коленях, словно их терли наждачной бумагой. Штанины едва прикрывали грязные, коричневые от загара босые ноги.

— Будь у меня жив папа, — сказал младший, — и опять начнись война, он бы, конечно, пошел на войну и его сразу бы убили в перестрелке.

— Ну, этого ты не знаешь, — возразил Фаноуш.

— Нет, знаю, — печально ответил Мирек.

Потом заговорил Ольда:

— А у меня еще позавчера отец был, а сегодня его уже нет.

Мирек и Фаноуш взглянули на него с удивлением.

— Как это — уже нету? Умер, что ли?

— Да нет, не умер, — задумчиво ответил Ольда. — Удрал. Позавчера поцапался с матерью, потом пошвырял в чемодан свои вещи и сказал, что никогда к нам не вернется.

— Вернется.

— Да нет. Мама и не хочет, чтобы он возвращался.

— А почему?

Мирек и Фаноуш ничего не понимали. Пусть уж Ольда получше разъяснит, почему отец бросил их? Разлюбил их? И куда он ушел? Почему не хочет возвращаться? Что он делает? Ольда сразу вырос в их глазах, они почти завидовали ему — ведь