«Вагнер». «Проект К»: через ад к свободе - Андрей Ященко

– «Измир» – «Волыну».

– На приёме.

– Не забудьте «Гонгу» газовую горелку отправить.

– Да, принял.

Возвратились после заката, по пути встречались «коробочки», вёзшие пацанов на передовую. Тусклый свет фар вырывал из сумерек элементы фронтовой реальности: бетонные «зубья дракона», брустверы и долговременные огневые точки. Волын включил свой плейлист:

Гордость полными вагонами,

золотыми погонами,

С юга дуют молодые ветра,

срывая в клочья облака.

Не забыли, шлют издалека,

С дома, мама и не последняя любовь…

Периодически приходилось петлять, объезжая бетонные блоки, лежащие прямо на дорогах. Эффект от таких заграждений очевиден: если противник пойдёт на прорыв, то не сможет разогнаться на трассе, он будет вынужден постоянно поворачивать – то влево, то вправо.

– Я же ещё стихи пишу. Хотите послушать? – спросил меня Волын.

– Конечно!

За окном догорало донецкое солнце, в сумерках проступали первые звезды. Сегодня Волын был нашим проводником в ад. Под шум дороги, он начинает зачитывать строки:

Быть может, останусь я в этих полях,

Как «Херувим», «Батагур» и «Кармашек»,

Как все пацаны, что приходят во снах,

О которых и вспомнить нельзя без мурашек.

«Гепид», «Тарковчан» и «Сарбоз» под Попасным,

Уже не увидят свои 25.

Теперь вот Артёмовск, и вновь нам не ясно,

Кого хоронить, а кому пировать.

Пускай не хочу, но готов здесь остаться,

И дело моё продолжит другой.

Ты только, братишка, не вздумай сдаваться,

Иначе напрасен последний мой бой.

Иначе фашисты стервятничей стаей,

Вновь рвать начнут всё, что дорого нам.

И деды, что в 41-м восстали,

Взглянувши с небес, не поверят глазам.

И если найду я ту самую пулю,

Ты, брат, замени меня в этом строю.

За Россию! За честность! За веру и волю!

Отпразднуем после, как будем в раю.

И снова разведка седьмого отряда

Без страха, сомнений уходит на штурм.

Медалей не надо! Для нас бой – награда,

Война – наша жизнь, то не ради купюр.

Играй же оркестр нам мелодию боя,

Стучи автомат под раскатистый гром!

Ведь мы, Вагнера, не уходим из строя,

И в жизни, и в смерти идём напролом!

Глава 11. Пацаны

– Война – дело молодых,

– Лекарство против морщин, —

льётся из динамика вечная фронтовая классика.

Опытное, два месяца спустя. Штурмовики ЧВК «Вагнер» вгрызаются в жилые кварталы Артёмовска. Молодой парень – «Флир», с которым мы бегло познакомились в прошлый раз, теперь командир одной из групп. Ему нет и двадцати пяти. Только поздоровались, как рация затрещала:

– На нас накат, сильный, – сквозь треск пробиваются очереди и крики. – Братик, что там у вас, нормально всё?

– Нормально. По нам стреляют. С западной стороны поля.

– Я принял, братан.

Он нервно затягивается, тушит окурок о стену и тут же закуривает. Третью подряд. Пальцы дрожат, но голос ровный, без паники.

– Один «триста», один «двести», – хрипит рация.

Флир глубоко вдыхает, выпускает дым. Ещё один бой, один из сотен. Но каждый раз смерть отрывает кусок души. Накат отбивают. Раненого эвакуируют. Тело – в тыл. Флир впервые за долгие часы садится.

– Можешь рассказать, как попал в места заключения?

– По глупости, в 18 лет.

– Как именно?

– С наркотиками связано. 10 лет дали, шесть с половиной отсидел. Три с половиной оставалось, когда сюда попал.

– Что-то поменялось в тебе? Первый штурм, первое столкновение с противником?

– Вообще всегда страшно, каждый штурм. Сами знаем, куда идём. Сейчас, когда командиром стал, конечно, ответственности больше. Думаешь больше за людей, с которыми идёшь в бой.

Чай закипает на газовой плите, пацаны достают пару конфет и печенье. Подвал напоминает кухню в общежитии: шумно, тесно, но по-домашнему.

– Какие самые тяжелые моменты в местах заключения и здесь, на фронте?

– Здесь тяжелее.

– А там?

– Да там нет тяжелых моментов. Всё одно и то же, каждый день. А здесь всё меняется постоянно. Это вообще не сравнимо.

– Что можешь сказать людям, которые считают, что кровью вины не искупить?

– Каждый же по-разному думает, у каждого свои тараканы в голове. Кто-то считает, что он искупит этим вину свою, кто-то нет. Но в итоге все ответят – там, – он кивает вверх. – И за всё.

Слышны короткие очереди, где-то глухо ухает миномёт. Флир смотрит в одну точку, затем тихо произносит:

– В зоне думаешь только о себе, как срок отмотать. А здесь о пацанах. Когда идёшь первым, знаешь: за тобой парни. Ты ошибёшься – они не вернутся. Вот это самое страшное.

Он снова прикуривает, но не выдыхает сразу – будто слова давят сильнее дыма.

– Раньше у меня не было ничего – ни семьи толком, ни будущего. А теперь есть. Эти пацаны и есть моя семья. Если придётся – умру за них.

Снова затрещала рация. Флир её машинально схватил.

– По нам снова работают. Надо погасить этот муравейник.

Очередная сигарета. Он смотрит на своих пацанов, тех, кто сейчас рядом: кто-то шутит, кто-то засыпает.

– Вот это и меняет. Не бумажка о помиловании, не награды. А то, что живешь уже не ради себя.

За стеной снова раздалась короткая очередь. Чайник свистит, в подвале пахнет дымом и потом. И чем-то ещё – едва уловимым, но очень сильным. Может быть, надеждой. Или тем самым чувством, о котором говорил Флир: когда у тебя впервые появляются те, ради кого жить и ради кого умереть.

Я слушал его и понимал: корень преступления не в жадности и не в злости. Он в пустоте. Там, где должна быть любовь – отца, матери, девушки, брата, сестры – у многих зияла дыра. Они пытались заткнуть её деньгами, наркотиками, бравадой. Но только здесь, среди разбитых кирпичей и вечной сырости подвала, многие впервые почувствовали то, чего им всегда не хватало: тепло семьи.

Таких, как Флир, в «Проекте К» тысячи: кто-то штурмовик, кто-то медик, кто-то артиллерист. Все проходят один и тот же путь – от зоны до фронта. Вчерашние пацаны, которым учиться бы или влюбляться, здесь командуют, воюют и умирают.

Пока Флир