«Вагнер». «Проект К»: через ад к свободе - Андрей Ященко

– Нам даётся цель, мы переводим орудие в боевое положение, наводимся, производим выстрел, – подходя к своей гаубице, рассказывал Кадиллак.

Полуразрушенный частный дом. За гаражом – замаскированная артиллерийская установка.

– Командир передаёт мне координаты. Я выставляю прицел, угломер, у меня есть ориентир. Навожу орудие, смотрю, чтобы весь расчет закрыл уши. Кричу: «Выстрел!» – продолжил объяснение Кадиллак.

Хотя гаубицы находятся в десятках километров от передовых позиций, почему-то у них мне всегда неуютно и тревожно. Знал: противник выискивает их позиции круглосуточно. И если находит – бьет из всего, что у него есть. Да, дроны полностью изменили современные боевые действия, но «бог войны» – артиллерия – до сих пор остается страшным оружием. Мои сумбурные мысли прерывает шипение рации, а затем команда:

– Расчет, к бою!

Кадиллак выводит парней из укрытия. С пушки снимают маскировочную сеть, подносят снаряд, заряжают.

– Огонь! – хрипит рация.

– Выстрел! – кричит Кадиллак.

Сперва оглушающий звук. Затем внутри что-то обрывается. Я не успеваю надеть тактические наушники и открыть рот: в голове гул, словно веслом ударили. Гаубичный ствол огненной стрелой метает смертельный снаряд. Во все стороны подлетает пыль, земля, листья. Только постояв рядом с гаубицей во время её работы, можно до конца прочувствовать мощь артиллерии. Дальше – рутина: наблюдение за поражением целей, корректировка. После шести выстрелов по рации звучит:

– Цель поражена. Расчёт в укрытие!

Парни маскируют пушку, и мы уходим в безопасное место. Дежурить и ждать новых целей.

– Я попал изначально в штурмовики, работал там первый месяц. На артиллерию требовались люди, меня отобрали, может быть из-за возраста… Обучили и направили на артиллерийское орудие, – рассказал Кадиллак.

– Первый бой свой помнишь?

– Мне было очень тяжело, на самом деле. Мне всего 21 год, слишком молодой, наверно, не готов изначально. Тут многое увидел. Не знаю, что сказать. Война…

– Ты месяц на передовой провел?

– Да. Я был в штурмовой группе. Был в эвакуационной группе…

Он делает паузу. Задумывается. В глазах появляется боль.

– Мы спасали ребят, вытаскивали из-под огня, обстрелов. Раненых, покалеченных. До точки подвоза шесть километров по посадке, там их медики забирали. Пока шло наступление, мы бегали и спасали ребят, кого могли, кого не могли. Когда наступление заканчивалось, всё стихало, мы забирали наших погибших бойцов, которых не удалось спасти. Также вытаскивали, относили, перевозили.

Я слушаю Кадиллака и вспоминаю слова Берета о том, что даже тыловик обязан пройти через фронт. Этот артиллерийский расчёт состоял из парней, прошедших не один бой. Наводя орудие, закладывая снаряд, получая корректировку, они мысленно были с парнями на передке. Здесь каждый знал цену точного выстрела и цену промедления.

– Самое тяжёлое видеть, как гибнут ребята, которых знал, семьи которых для тебя уже не чужие. Я из «группы К» со многими тесно общался, мы приехали сюда с надеждой когда-нибудь встретиться уже там, на воле, после победы. Осознавать, что со многими такой встречи уже никогда не будет, – наверное, это самое тяжёлое.

– Ты пожалел, что поменял тюрьму на фронт?

– Ни разу не пожалел. Но я часто думаю о ребятах, которые остались там. Так как и отец мой здесь же, но только в другом расчёте, то я думаю: всё идёт, как должно быть.

– Это реальная возможность начать жизнь заново?

– Это огромный шанс на новую жизнь, на самом деле. Потому что иначе, наверное, не реабилитироваться. Осуждённых зачастую воспринимают иначе, ставят крест на тебе и даже не пытаются разобраться, как ты туда попал, сколько там провёл, на что способен. И не узнают, потому что не хотят знать. Многих ребят это предложение искупить свои грехи в бою спасло. Очень много уже почти отсидевших свой срок парней, даже в десятки лет, приехали вместе со мной, хотя им оставались считанные месяцы наказания.

– А в чем их мотивация?

– Мало кто может это объяснить. Когда к нам приехали и предложили, в душе словно что-то перевернулось. Я ещё не встретил ни одного человека, который согласился бы на это ради денег, ради какой-то выгоды, свободы, если конкретно. Всех сюда что-то зовёт, будто весь пройденный путь тебя к этому готовил. Многие считают это своим долгом. Мы тоже следим за происходящим, узнаём новости с воли. Видим, что они творят с мирными жителями, с детьми, с женщинами. Для нас это дело чести. Остаться в стороне? Не воспользоваться этим шансом – я бы пожалел. Я бы всю жизнь жалел, если бы не поехал.

Смотрю в его глаза – в них усталость, но и какая-то внутренняя сила. Вспоминаю себя в 21. Журфак, первая любовь, прогулки по ночному Екатеринбургу. Какие-то волнения из-за зачётов и экзаменов. Кадиллак переживает из-за другого. Чтобы «Хаймерс» не прилетел, чтобы точно навести гаубицу, прикрыть парней, чтобы было меньше погибших и раненых…

– Оказаться в штурмовом отряде в 21 год это, конечно, такой себе опыт… Суровый…

– Зато интересный.

– За что сидел?

– У меня был друг. Ха-ха, как я считал, друг. Он подсел на наркотики, я пытался его отговорить, остановить. Эта история очень длинная, если вкратце – получилось так, что он меня подставил со своими наркотиками.

– Сколько дали?

– Восемь с половиной.

– Сколько отсидел?

– Два с половиной. В 18 лет меня посадили, в 21 я приехал сюда.

– Жалеешь о том, что произошло?

– О том, что дружил с ним – да. Жалею. Очень жалею. Что у меня тогда не хватило ума и опыта разглядеть в человеке эту гниль.

Рация снова оживает, и Кадиллак бежит командовать работой расчёта. Мы быстро прощаемся – нам пора ехать.

Наш дом на время командировки – подвал школы в Опытном. Вечером сюда стекались парни на ночёвку. Спальники в ряд, плотный сигаретный дым, запах пороха. Больше половины постояльцев этой фронтовой гостиницы – «кашники».

В этой командировке с нами был ассистент – Саня Данилов. Он поехал к «кашникам» в куртке с петухами. И долго не понимал, почему мы умираем со смеху. В Артемовск он приехал уже в другой одежде… Вечерами мы собирались в общей комнате и слушали истории парней.

– Девочка мне очень нравилась, – делится сосед, закуривая. – Я сам с Дальнего Востока. Работы нормальной найти не мог. А она у меня такая – хотела красивой жизни. Ну вот и нашёл подработку… На первой закладке и поймали. Дали четырнадцать лет. А потом оказалось, что это