Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

«Коровушек наших тоже забрали!»

«Я, матка, я».

«А которые и остались коровы, так яловые, хотят быков, а быков тоже вы забрали!»

Он знай своё бормочет: «Я, матка, я».

«Кто же, – говорю ему, – коровушек будет крыть?»

А он опять: «Я, матка, я».

Алексей засмеялся на остроту бабки, а та продолжала:

– Знаешь, Алексей, когда я жила в колхозе, то никогда не думала и не видела, как мы хорошо живём, а всё было мало, всё чем-нибудь да недовольны были. Бывало, пошлют трактористам обед нести, и то сердились. Вот, думаем, жили без этих тракторов, а теперь трактористов корми, да ещё и за трактор плати хлебом. А теперь проснулась как-то недавно рано утром и вдруг слышу, трактор гудит в поле, так обрадовалась, а потом опомнилась – ведь это немецкая машина идёт… И так больно заныло сердце, что и не скажешь.

Придёт, бывало, праздник Октябрьской революции, меня на торжественном собрании колхозников в президиум выбирали в первую очередь. Премию давали, хвалили за работу, а я сижу и думаю, вот я какая знатная стала – как панна раньше. Ребятишкам у нас в колхозе жилось хорошо, были ясли, детский садик, а как кормили их: свежее молоко, творог, масло. Росли ребятишки здоровые, краснощёкие, толстые такие.

А теперь, Божечки милый, жалобно на них глядеть – худые, бледные, оборванные, не только молока, хлеба чистого, сколько уже не ели. Только бульбочка и спасает, немцы пока ещё не добрались до неё. Как вспомнишь всё это, так тяжело на сердце станет. Только теперь каждый из нас увидел, что мы отдали проклятым немцам.

А почему мы отдали, Алексей?

Потому, что не понимали, что мы теряем. А если бы понимали, ни за что не отдали такую жизнь, лучше бы умереть всем до единого. Вот только теперь озлобился наш народ по-настоящему на немцев. Теперь я начинаю верить, что не выдержит немец и побежит из Белоруссии! Жили ведь мы в колхозе дружно, ругались только из-за работы, кто мало, кто плохо делал. А в беде никто никого не бросал! Вот и я ведь выкормила своих сыновей и выучила, два офицерами стали. Придут ли они, мои ясные соколы, увижу ли я их?

Алексей утешал бабку, говорил, что скоро придёт Красная Армия, а мы отсюда поможем ей. Бабка ласково смотрела на Алексея, он напоминал ей сыновей, таких же, как он, здоровых, молодых, только те ростом были выше.

Вечером Алексей пахал и боронил бабкин огород, а бабка садила бульбу.

Савчук и Янек Болдин лежали в секрете на окраинах деревни, охраняя труд пахаря…

Заключение к военным мемуарам моего деда

«…Савчук и Янек Болдин лежали в секрете на окраинах деревни, охраняя труд пахаря…»

На этих строках повесть моего деда обрывается.

А сам Михаил Павлович, «учёный старик», встретил Великую Победу и вернулся домой, в родной Ирбит. И только там узнал о геройской гибели своего младшего брата Ивана подо Львовом. Оплакал мой дед Михаил Павлович своего брата, поцеловал свою жену, прижал к себе двух подросших за долгие пять лет войны сыновей, уж и не чаявших увидеть отца живым. Ведь на Михаила Павловича приходило извещение «без вести пропал».

В июле 1942 года его жене Филиной Анастасии Амвросиевне, моей бабушке, пришла эта бумага, практически похоронка. Как и тысячам других жён, вдов, пришла она на тех, кто попал в жернова Ржевского котла. Целые армии Красной Армии были раздавлены подо Ржевом, где теперь стоит такой трогательный монумент погибшим солдатам.

Моему деду повезло!

Повезло?

Или он стойко доказал своё право на жизнь и борьбу?

Он сам оборотил к себе удачу, использовал все шансы, что давала ему судьба. Выжил и в плену, и в тесной землянке-могиле на двоих. Выжил сам и спас товарища.

Но не просто выжил, он нашёл партизанский отряд и геройски воевал до самого конца битвы с немцами. Повторюсь: на фронт он пошёл уже старым человеком. Но достойно выдержал всё, что припасла ему судьба. За то и был он награждён встречей со своей семьёй и долгой жизнью.

По возвращении продолжил мой дед работу в Ирбитском районном комитете партии в той же самой должности заведующего отделом пропаганды и агитации.

Выучились его два сына в Уральском Свердловском Лесотехническом институте, стали инженерами-механиками. Мой отец Николай, уехал работать в Свердловск, на Уралмаш. А Владимир, Вовка, младший, чей образ так часто вставал перед глазами отца в страшные минуты военных испытаний, вернулся жить с родителями в Ирбит. Туда, в их дом и жену привёл, пошли внучата…

Когда я была совсем маленькая, родители отправили меня пожить в Ирбит – к деду и бабушке. И тогда узнала я и суровый уральский нрав, и нежную уральскую преданность.

Дед Миша как был коммунистом, так и остался им до конца. Первой моей песней, выученной в детстве, был «Интернационал». Дед водил меня «к коммунистам», как я тогда говорила, я залезала на табурет и пела старикам «Интернационал» во весь свой голосок.

Дед рассказывал мне на ночь одну и ту же поучительную уральскую сказку «Сума, дай мне ума». Да так артистично рассказывал, каждый раз по-разному. Сказка не надоедала никогда. И всегда в ней высмеивались доверчивый и потому глупый мужик и его жадный, вороватый сосед. А волшебная сума всегда умела проучить нечестного, да и выучить излишне доверчивого. Я смеялась и «мотала себе на ус».

Как луч маяка спорит с ночью немою,

Так день загорается – солнце встаёт.

Как белые брови морского прибоя —

Туманы седые над полем вразлёт…

И льются, играя, цвета перламутра,

А в волнах тумана не видно тропы.

Далёкое детство, уральское утро,

Там с дедушкой в лес мы идём по грибы.

Былое пригрезится сладкою болью:

Как ветви берёза раскинет шатром,

Как пахнут грибы, припорошены солью,

На прутике жарим мы их над костром.

Лесную науку спокойно, сурово

Мне дед преподал, не спеша рассказал,

Как смерть он обманывал снова и снова,

Как выжил в лесу, партизан отыскал.

Суровый и горький рассказ средь тумана

Не вырвать из сердца, не спрятать под спуд.

В нём мечется пламя костра партизана,

В нём смерть и геройство, в нём правда и суд.

Вот так и