Преступления, в которые трудно поверить: Резонансные дела из архивов судов и спецслужб - Ева Михайловна Меркачёва

семей, из которых выбивали показания о шпионской и диверсионно-террористической организации эмигрантской молодежи, якобы созданной чешской разведкой и руководимой Быстролётовым. Жену одного из бывших студентов убили на допросах…

Понятно, что под пытками все дали нужные показания.

Фальшивые дела Журавлёв-Николаев передал Сорокину. Тот составил докладную записку, подписал ее у своего приятеля Реденса и направил Фриновскому, а Фриновский — руководителю иностранного отдела Абраму Слуцкому. Вообще, доносы на Быстролётова несколько раз присылали Слуцкому в Москву, но он запрещал местным органам арестовывать своего лучшего нелегала. При этом обращения начальник разведки не уничтожал, а складывал в сейф. Когда пришли за самим Слуцким, его сейф вскрыли, и документам на деда дали ход.

В камере следователь Соловьев указал Быстролётову на право выбора, чем писать признательные показания — чернилами или кровью.

Дед в «Пире бессмертных» рассказал о фальсификации уголовных дел сокамерников, о допросах следователя Соловьева и предсказал судьбу следователей. Цитирую его:

Будут закончены фальшивые дела последнего заключенного, тогда возьмутся за фальсификаторов и шлепнут всех до одного.

Так и случилось.

Вот дед накануне этапа.

Цитирую его:

…одним поездом из красной Москвы, столицы нашей социалистической Родины, в Сибирь было доставлено три тысячи семьсот пятьдесят честных людей, невинно осужденных, на сорок пять тысяч лет заключения. А сколько таких поездов громыхало в те годы по бескрайним просторам нашей Родины?

В лагерях он не сгинул: везде лечил заключенных. И хотя в свое время он защитил диссертацию по гинекологии, в лагерной реальности ему пришлось стать врачом широкого профиля.

Лагерный путь деда был страшен. После оглашения приговора его отвезли в расстрельную спецтюрьму Сухановку. Там он трое суток просидел в камере под лестницей в ожидании казни. В Сухановке регулярно приводили приговоры в исполнение, но в расстрельных списках его, по счастью, не оказалось. Из Сухановки деда этапировали в Красноярск, а оттуда — в Норильск. И везде он лечил. Потом попал в Мариинское отделение Сиблага. Там ему поручили заведовать так называемым пунктом подготовки покойников — бараком для безнадежных доходяг. Но дед совершал невозможное и ставил неизлечимо больных на ноги.

Первая жена Быстролётова — Мария Иоланта — приехала к нему туда 22 июня 1940 года. Охранник ее оскорбил, дед ему врезал. За это его отправили в Суслово. Там он и провел большую часть срока, все время врачевал. И там же встретился с моей мамой, которая отбывала пятилетний срок как жена «врага народа».

Из Суслова Абакумов неожиданно вызвал деда в Москву. Когда Быстролётова доставили, министр госбезопасности предложил ему восстановиться в должности и вернуться к нелегальной работе за границей.

Дед ответил жестко: согласится только после полной реабилитации, потому что считает себя абсолютно невиновным. Абакумов подозвал его к окну и, показав на людей во дворе, произнес: «Вот там, на улице, ходят подозреваемые. А здесь, у меня в кабинете, сидят виноватые». За эту строптивость деда отправили на три года в Сухановку, где он сидел в одиночной камере. Про Сухановку стоит пояснить отдельно. Эта секретная спецтюрьма располагалась в Свято-Екатерининском монастыре, построенном по указу царя Алексея Михайловича. После революции обитель превратили в политическую тюрьму Сухановку. Монашеские кельи переоборудовали в одиночные камеры для политзаключенных.

Я там был. Стоял в келье, которая, вероятно, являлась той самой одиночной камерой, где три года томился дед: сначала внизу, потом наверху. Вообще, как я выяснил, сюда привозили арестованных после оглашения приговора, везли из Москвы. Кого-то расстреливали, особо отличившихся сжигали в печи, установленной в храме. Других осужденных держали до сумасшествия в одиночных камерах-кельях. Трупы ночью тайно вывозили в ближайший лес. Так возникло массовое захоронение убитых, обнаруженное в 1990-х годах и названное Бутовским полигоном.

Сейчас у стен монастырского храма стоит деревянный крест и лежат плиты из черного мрамора. Надписи на них гласят:

Этот камень установлен в память:

О тех, кто томился в Сухановской политической тюрьме;

О всех жертвах политических репрессий;

О всех жертвах трагедий ХХ века.

ПОМОЛИСЬ о невинно страдавших.

Быстролётов Д. А., Бабель И. Э., Белищев М. А., Виленский С. С., Гнедин Е. А., Жемчужина П. С., Кузьмин Ф. К., Крупенников И. П., Ляпушкин Я. Я., Мейерхольд В. Э., Новодворский А. Г., Силин Г. Г., Самохин А. Г., Снегов А. В., Турков-Латкин В. Д., Трубецкой Н. И., Эфрон С.

Сравните эти две фотографии. Таким дед вошел в тюрьму, а вот таким вышел. Но впереди у него было еще много всего. А я благодарен судьбе за те 20 лет, что провел рядом с ним.

Автопортрет Быстролётова

Глава 2

Судьба «главного цензора СССР» Шиварова

Николая Шиварова некоторые историки называют «главным цензором СССР». По слухам, с ним советовался лично Сталин, прежде чем принимал решения по крупным литераторам.

Именно Шиваров вел в 1934 году первое дело Осипа Мандельштама — о знаменитой эпиграмме на Сталина. Тогда поэт отделался ссылкой.

Второй раз Мандельштама арестовали в 1938 году. К тому времени следователь Шиваров сам попал в жернова репрессий: был признан шпионом и осужден. Из лагерей «главный цензор страны» не вернулся. По официальной версии, покончил с собой.

До сих пор об уголовном деле в отношении Шиварова не было известно практически ничего. Да и о нем самом — крайне мало.

Как болгарский журналист и скрипач превратился в оперативника НКВД? Почему именно ему поручили работу с литераторами? И как случилось, что с некоторыми из них он был дружен? Почему его заподозрили в шпионаже и какую «антисоветскую» деятельность он вел, по версии своих коллег-чекистов?

ИЗ ДОСЬЕ:

Николай Шиваров — болгарский журналист, коммунист-подпольщик. Приехал в Москву, спасаясь от преследования на родине. С 1924 года работал в центральном аппарате ОГПУ, отвечал за литературное направление. Вел ряд «литературных» дел, включая дела Мандельштама, Клюева, Эрдмана, Масса и группы «Памир».

4 июня 1938 года приговорен ОСО НКВД к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. 4 июня 1940 года скончался в лагере.

27 июня 1957 года Военный трибунал Московского военного округа отменил решение ОСО НКВД в отношении Шиварова и прекратил дело «за отсутствием состава преступления».

— Моя бабушка была врачом-окулистом, кандидатом медицинских наук, — говорит внучка следователя Екатерина Шиварова (в прошлом научный сотрудник Музея современной истории России, ныне работающая в газете «МК»). — В моей памяти ее образ