Преступления, в которые трудно поверить: Резонансные дела из архивов судов и спецслужб - Ева Михайловна Меркачёва

— светлый, добрый и чистый. Дедушку я не застала, но всегда знала, что бабушка его любила. А еще у нас в семье была тайна, связанная с моим отцом. Николай Христофорович написал письмо сыну и просил, чтобы послание отдали ему, когда тот вырастет. Там было что-то важное, какое-то объяснение. Но это послание до адресата так и не дошло.

Екатерина по-доброму отзывается о бабушке (кстати, в девичестве Холщевниковой — родной племяннице генерал-губернатора Забайкальского края Ивана Холщевникова, прославившегося в годы революционных событий 1905 года) и не верит, что та могла полюбить плохого человека. Все это с трудом вяжется с образом сурового следователя НКВД, который вел дела Осипа Мандельштама и других писателей в начале 1930-х годов. Однако мало ли образованных людей участвовали в репрессиях? И кто сказал, что они были плохими мужьями и отцами? К тому же стоит сделать важную оговорку: Шиваров вел «литературные» дела до начала массовых репрессий. По первичному приговору никто из его подследственных не получил высшей меры наказания. Времена были тогда еще, можно сказать, «вегетарианские»…

В интернете есть только одна фотография Николая Шиварова. На ней он строгий, но при этом смотрит как будто печально-отчаянно. Екатерина Владимировна показывает сохранившиеся снимки из семейного архива. Их немного, но Шиваров тут совсем другой, улыбающийся.

Николай Шиваров

Вообще, вот как его описывают. Красавец почти двухметрового роста, высокий лоб, ямочка на подбородке, шикарная шевелюра. Про Шиварова говорили, что он был еще и невероятно силен физически — орехи пальцами щелкал.

Фото слева: Николай Шиваров (слева) на службе в армии. 1917 год

Фото справа: Николай Шиваров (третий слева) и его супруга (стоит рядом с ним) с коллегами на отдыхе. 1928 год

Из воспоминаний литератора Галины Катанян:

В то время, как я знала Шиварова, он пользовался огромным успехом у женщин, что не мешало ему нежно любить жену и быть прекрасным семьянином. Я для него была женой товарища, то есть неприкосновенна, но была поверенной его любовных тайн и дружила с его женой Люси, очень хорошенькой блондинкой, великолепным окулистом. Сына Владика Николай очень любил.

Николай Шиваров.

Из семейного архива

Забегая вперед, скажу, что Галине Катанян Шиваров написал последнее в своей жизни письмо. И ей перепоручил заботу о жене и сыне.

Вообще, Шиваров был вхож в дома ко многим писателям. Он дружил с руководителем Союза писателей СССР Фадеевым. И, снова забегая вперед, скажу, что Фадеев отрекся от него после ареста.

— Моя бабушка рассказывала, что дома у нас бывали известные писатели, — говорит Екатерина Шиварова. — Совсем маленького папу (ему не было и года) держал на руках Владимир Маяковский.

По ее словам, дедушка сам был по профессии журналист. Много читал, играл на скрипке. Был творческой личностью. Почему он стал работать в НКВД, она не знала.

Кто и как поручил Шиварову дела литераторов — до сих пор доподлинно неизвестно. Но Шиваров работал в НКВД в то время, когда им руководил Генрих Ягода. Именно он подписал ордер на арест Мандельштама в 1934 году. А молодому следователю Шиварову было поручено допросить поэта.

ИЗ ДОСЬЕ:

Мандельштам в 1933 году написал знаменитое стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны», посвященное Сталину. Поэт прочитал его в узком кругу знакомых литераторов. Пастернак раскритиковал эпиграмму («То, что вы мне прочитали, не имеет отношения к литературе и поэзии»), назвал ее «актом самоубийства». Он просил Мандельштама никому больше не читать эти стихи. Когда поэта арестовали, за него заступился Пастернак. И именно ему позвонил Сталин, узнав об аресте Мандельштама.

Осип Мандельштам признал факт написания «эпиграммы на Сталина» и продиктовал ее Шиварову. Тот квалифицировал стих как «антисоветский пасквиль».

Из протокола допроса:

Шиваров. Признаете ли вы себя виновным в сочинении произведений контрреволюционного содержания?

Мандельштам. Да, я признаю себя виновным в том, что я являюсь автором контрреволюционного пасквиля против вождя коммунистической партии и советской страны. Я прошу разрешить мне отдельно написать этот пасквиль и дать его как приложение к настоящему протоколу допроса.

Шиваров. Выражает ли ваш контрреволюционный пасквиль «Мы живем…» только ваше, Мандельштама, восприятие и отношение, или он выражает восприятие и отношение определенной какой-либо социальной группы?

Мандельштам. Написанный мною пасквиль «Мы живем…» — документ не личного восприятия и отношения, а документ восприятия и отношения определенной социальной группы, а именно части старой интеллигенции, считающей себя носительницей и передатчицей в наше время ценностей прежних культур. В политическом отношении эта группа извлекла из опыта различных оппозиционных движений в прошлом привычку к искажающим современную действительность историческим аналогиям.

Об этих допросах стало известно после публикации книги жены Осипа Мандельштама.

В своих воспоминаниях режиссер Василий Катанян, сын Галины Катанян, писал:

И вот в 1960 году мы с мамой (еще тайно) прочли отпечатанный на папиросной бумаге первый том Н. Я. Мандельштам [жены Осипа Мандельштама] с главою «Христофорыч». Я помню, как вскрикнула мама… Прочитав эти несколько страниц, она была потрясена. Я тоже пришел в большое смятение, ибо помнил этого человека у нас в доме, знал дальнейшую его судьбу. «Боже мой, с кем мы дружили! Кто ходил к нам…» — сказала мама. Она написала «Иных уж нет» (книга воспоминаний, где о Шиварове отзывается крайне положительно. — Прим. авт.) ПРЕЖДЕ, чем прочла правду у Н. Я. Мандельштам. Этим я объясняю ту симпатию, с которой она рассказывает о Шиварове, то есть рассказывает так, как она к нему относилась. Если бы она писала ПОСЛЕ прочтения, она не смогла бы так же рассказать о нем. Но даже после всего, что она узнала, она не стала редактировать главу. «Я не бесстрастный историк, это как бы мои дневниковые записи. Я хочу сохранить свои ощущения тех лет и впечатления от тех людей. Что было — то было».

А дело Мандельштама в 1934 году закончилось, можно сказать, благополучно. Когда Сталин узнал об аресте поэта из письма Бухарина, он лично позвонил Пастернаку и спросил, действительно ли Мандельштам — «мастер». Получив утвердительный ответ, вождь оставил на письме свою знаменитую резолюцию: «Кто дал им право арестовывать Мандельштама? Безобразие». Историки считают, что эпиграммы на себя Сталин не читал. Просто был возмущен тем, что арест с ним не согласовали. А Мандельштама в итоге отправили в ссылку, где он в знак благодарности написал уже