Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов

В Грановитой палате кремля кроме военного коменданта Новгорода капитана Руфа находились еще трое: представитель Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга профессор Роскамп, археолог Василий Пономарев и начальник «русского гестапо» Борис Филистинский. Последний выглядел постаревшим, его глаза сквозь круглые стекла очков смотрели тревожно и озабоченно. Накануне с Филистинским встречались сотрудники абвера, пожелавшие забросить его в советский тыл для совершения диверсий. Начальнику «русского гестапо» стоило немалых усилий убедить абверовцев в том, что он принесет больше пользы, выявляя врагов рейха в тылу и выпуская власовскую газету. И хотя гроза миновала, Филистинский еще не пришел в себя от перенесенного стресса.

Капитан Руф огласил приказ о немедленной эвакуации наиболее ценных предметов искусства из Новгорода в Ригу на базу главной рабочей группы «Эстланд» для дальнейшей обработки, упаковки и отправки в Германию. Предстоят тяжелые бои, и эвакуация необходима для того, чтобы спасти эти ценности, но после победы Германии все они будут возвращены в Новгород.

– Нас интересуют старинные книги, картины, фарфор, оружие и другие музейные экспонаты, – уточнил доктор Роскамп.

– А как быть с иконами? – спросил Пономарев. – Здесь их многие тысячи!

– Да кому нужны эти крашеные доски? – поморщился комендант.

– Вы не правы, господин капитан, – возразил профессор Роскамп. – Древние русские иконы, особенно новгородские, высоко котируются на международных аукционах.

– Ладно, уговорили, – сдался комендант. – Пусть господин Пономарев отберет пятьсот самых лучших.

– Но я археолог, а не искусствовед и не могу взять на себя такую ответственность! – попытался отпереться Пономарев.

– Вам придется! – холодно отчеканил комендант. – Иначе мы будем расценивать это как саботаж!

– А что будет с остальными иконами? – спросил Пономарев.

– Это уж не моя забота, – фыркнул комендант. – Если город придется оставить, они, по всей вероятности, погибнут.

На этом совещание закончилось.

…Пономарев и Филистинский вышли в кремль. Здесь царила суета. В арки въезжали и выезжали крытые брезентом грузовики. Солдаты выгружали тяжелые зеленые ящики и заносили их во Владычную палату.

– Что они делают? – спросил Пономарев.

– Будут минировать, – мрачно ответил Филистинский. – Есть приказ Гитлера, покидая города, ничего не оставлять противнику.

Взвод саперов прокладывал через западную арку кремлевской стены узкоколейную железную дорогу.

– А это зачем?

– Готовятся демонтировать памятник «Тысячелетие России». Генерал Херцог хочет подарить его городу Инстербургу в Восточной Пруссии. Он там то ли родился, то ли учился. Немецкая сентиментальность, – сыронизировал Филистинский. – А скорее всего, переплавят бронзу на снаряды.

– Но ведь это чудовищно! – ахнул Пономарев. – Как ты можешь говорить об этом спокойно?

– Что толку расстраиваться, если от нас ничего не зависит, – пожал плечами Филистинский. – Пойдем лучше выпьем. У меня есть спирт.

В большой колмовской квартире Филистинского было холодно и неуютно. За отсутствием дров хозяин топил печку-буржуйку книгами, сваленными на полу.

Выпив, долго молчали, глядя на огонь.

– Обстановка на фронтах катастрофическая, – нарушил молчание Филистинский. – Под Курском красные расколошматили немцев в пух и прах и скоро выйдут на западную границу. Пора, друг мой, подумать о собственной шкуре. Советская власть нас точно не помилует. Повесят на фонарях, как мы вешали партизан.

– Я никого не вешал!

– Зато ты был немецким бургомистром. Такое не прощают!

– Что же делать? – упавшим голосом спросил Пономарев.

– Как что? – удивился Филистинский. – Разумеется, драпать! Причем не с пустыми руками. Думаешь, почему я вызвался заниматься эвакуацией музеев? Вот смотри: мой вчерашний улов.

С этими словами Филистинский развязал вещмешок и извлек голубую фарфоровую вазу с изображением дракона.

– Это китайская ваза из усадьбы князей Васильчиковых, – сообщил он. – Очень ценная. Знаешь, как отличить эпоху Мин? Если просунуть в вазу палец, то сквозь нее можно разглядеть ноготь.

– Но ведь это кража! – ахнул Пономарев

– Это называется: вор у вора дубинку украл, – цинично усмехнулся Филистинский. – Или ты веришь, что немцы вернут назад то, что сейчас вывезут? Дудки! А посему не занимайся чистоплюйством. Нас ждут скитания, голод и нищета. Пользуйся шансом!

Снова повисло тягостное молчание.

– Мне все это тоже поперек горла, – кисло признался Филистинский. – Я же не вор, я поэт! Хочешь, почитаю из последнего?

И не дожидаясь ответа, продекламировал:

Кубок жизни расплескан в закат,

Незакатные зори горят,

Не хочу оглянуться назад,

Не хочу и переть напролом…

– Что, не понравились стихи? – обиделся Филистинский в ответ на вежливое молчание Пономарева. – Ну тогда слушай другие:

Пустых небес прозрачное стекло,

Большой тюрьмы белесое строение,

И хода крестного торжественное пение

Над Волховом, синеющим светло.

Осенний ветр, листы с березы свеяв,

Кричит и мечется среди ветвей,

А город помнит о судьбе своей,

Здесь Марфа правила и правил Аракчеев…

– Замечательно! Поздравляю! – искренне восхитился Пономарев.

– Стихи действительно замечательные, жаль только, что не мои, – усмехнулся Филистинский. – Это Ахматова. Она написала их в 1914 году, когда приезжала в Новгород к Гумилеву, который проходил военную подготовку перед отправкой на фронт. У них все шло к разводу, но Ахматова хотела, чтобы муж ушел воевать с легким сердцем.

– Красивая история! – вздохнул Пономарев.

– Гумилев – мой кумир! – горячо воскликнул Филистинский. – Давно мечтаю написать о нем книгу. Никак не пойму, как в нем уживался тончайший лирик и отважный воин. Два солдатских Георгия имел. Он и смерть от чекистской пули принял как герой. Улыбался перед расстрелом, докурил папиросу. Мало кто так умирает!

– Твой кумир Гумилев воевал с германцами, а мы с тобой им прислуживаем, – буркнул Пономарев.

– Увы, приходится признать, друг мой Василий, что мы с тобой поставили не на ту лошадь, – вздохнул Филистинский. – Лично у меня теперь вся надежда на союзников, особенно на американцев. Они люди деловые, а значит, с ними можно договориться.

Глава 10

Тяжкий выбор

1.

Любовью к русской иконе Пономарева заразил реставратор Анисимов, который приезжал в Новгород спасать фрески Феофана Грека. Зайдя однажды в Софийский собор, превращенный в антирелигиозный музей, директором которого тогда был Пономарев, и увидев залепленный наглядной агитацией иконостас, Александр Иванович разразился гневной тирадой и потребовал немедленно снять плакаты, а когда это было сделано, прочел Пономареву целую лекцию о русской иконописи:

– Икона – это произведение искусства! Мы же не уничтожаем древнегреческие изваяния только потому, что они были предметом культа у древних греков. А икона есть умозрение в красках, это символ Руси, ее лик перед лицом истории. И поверьте мне, на свете нет двух одинаковых икон, каждая несет на себе печать своего создателя!

В следующий раз Анисимов пригласил Пономарева в свою реставрационную мастерскую,