На Херсонском направлении - Владимир Георгиевич Нестеренко

– Валентина наша начальница в сельсовете, говорила нам, уходите на левый берег, так я, дурья башка, эти тоже под стать мне, не поверили ей, остались. Я фермер, они доярки. Дом, землю, технику как бросить, коль наживал всю жизнь. Правда, жену с сыновьями в Алёшки спровадил, а сам с добром своим остался. Думаю: неужто тронут хлебороба потомственного. Мои предки от Екатерины Великой в этих краях хлеборобили. В том веке наши прадеды столько горя хлебнули, что и нам досталась горькая пена! Вся Россия взбунтовалась, вздыбилась, посеяв разор и смуту, а у нас поначалу, до германца, не было того хаоса что в центре. Мои деды как пахали хлеба, так и продолжали пахать. Думали, обойдёт их смута. Рано рты раскрыли – всех Гражданская война под ружьё загнала. Вроде как бы отвоевались, снова за плуги взялись, денно и нощно в борозде, в работе. Земля у нас маслом стелется перед тем, кто её любит, и маслице то впрок такому человеку. Раздобрели деды да отцы наши, из нужды выбились, кроме лошадей да быков, на трактор деньжат с урожая собрали. Ан нет, голытьба всю справную родню хуторскую Новоселова деда с сыновьями в кулаки причислили, согнали с земли, хозяйство растащили, дедов в кальсонах на севера кинули. Поумирали деды, только сыновья их выжили. В тридцать четвертом году разрешение ЦИКа вышло: восстановить бывших кулаков в гражданских правах, но в индивидуальном порядке. Вот мой дед Новоселов, тогда двадцатилетним парубком был, вернулся в родные края. Но дом наследнику не вернули. Тогда он в колхоз вступил. И что вы думаете, на тракторе первый шёл. Потом война. Танкист, бывший сын кулака и сам кулак орденоносцем стал. Обгорелый пришёл домой в сорок пятом и снова сел на трактор. И я от него науку перенял. Люблю орать землицу, хлебушек золотой брать! Думаю, он любой власти нужен, не тронут. Тронули. Руки назад заломили, в контору повели. Прямо с трактора сняли. Пары в последний раз чернил я. Люблю порядок, чтобы по-хозяйски на зиму было всё сделано.

– Больно складно говоришь, дед, вот чай поспел, берите по кружке, пейте с галетами, лучше согреетесь. – Бакатов подал на стол три пол-литровых фарфоровых кружки, налил крепкой заварки, кипятка. Пачку галет вытащил из пакета, перед чашками положил по несколько штук. – Пейте, закусывайте. Еще подбросим.

Иван Савельевич и женщины с благодарностью, обжигаясь, дуя, маленькими жадными глотками стали пить чай, прикусывая галеты. Бакатов глубоко понимал рассказ фермера. Правда, работал на стройке, но земледелием занимался на своём приусадебном участке постоянно с матерью и отцом. Картофель, овощи были всегда свои, да и поросёнка под центнер, бывало, держали, кур-несушек ораву. Яйцо куриное свое годится хоть куда. В стряпню, в супы, в картошку толчёную или яишню на сковороде со сливочным маслом или свиными шкварками. Немалый приварок к столу и зарплате, чем гордился в разговоре перед Егорычевым и лейтенантом.

Чашки у беглецов быстро опустели, и Анатолий добавил кипятка. Заварка к тому времени круче напрела, и чайный аромат разлился по блиндажу. Он и сам хлебнул горяченького, слушая рассказ.

– И что же дальше случилось? – спросил Егорычев.

– То и случилось – мордобой от того, что меня этот зверь спросил: «Почему остался? Шпионить?..»

«Не захотел хозяйство нажитое бросать», – ответил ему.

«Почему семью не оставил с сыновьями?»

«Они меня не больно-то слушают. Шибко самостоятельные. Считай, развод вышел с женой».

«Коль утекли твои выродки, то выходит, против нас голосовали на референдуме?»

«Кто их знает? Я ихний бюллетень не видел, а свой испортил».

Тот, что задавал вопросы, встал из-за стола, подошёл ко мне и глядит в упор.

«Врёшь, по глазам вижу, врёшь».

«Вру не вру, а не проверишь!»

– Он хрясть мне в скулу, сбил с катушек. Подскочил и пинками давай поднимать, орет: «Я тебя слегка только погладил, а ты с катушек! Врёшь, вражина, такого мужика не просто сшибить, поднимайся!»

«Изобьёте, как я стану работать? Мне в пору озимые надо подкормить. Вон какие стоят, хлебушком сыпанут изрядно».

«Ладно, работай под нашим надзором. Я тебе в охранники такого же хлебороба дам, а пока посиди в кутузке, подумай хорошенько, что с нами лучше быть честным».

Кутузки в селе специальной нет, приспособили первый этаж конторы с решетками, окна досками зашили, у дверей часовой. В кутузке две вот эти бабеночки оказались, доярки наши. Битые, в синяках. И я задумал побег. Как пришёл мой страж, я и говорю: «Надо бы сёдня начать подкормку озимой, завтра дождь ливанёт. На сколько дён, только бог знает, урвать надо ведро для подкормки. Пойди, доложи начальнику».

Стражник согласился со мной, поскольку сам пахарь. Вернулся, говорит: «Начальник разрешил, пошли». На дворе утро стояло, до ночи чёрта можно переделать. Тому стражу я вразумляю: «Чтобы споро дело шло, баб возьмём в качестве грузчиков, чтоб самим кули с удобрением не таскать». Мужик согласился, и мы пошли. Поля мои сразу за околицей и стан в двух километрах. Мы туда, а через полчаса загудел мой трактор. Девчата неспешно загрузили в агрегат минералку.

– У меня в лагушке ведро первоклассной медовухи есть, выпьешь, чтобы не скучать? – спросил стражника.

– Чудной ты, Ваня, кто ж откажется, подавай!

Я ему нацедил бидон медовухи, сам кружку дерябнул. Я за рычаги, страж – за медовуху. Весь бидон оприходовал, спит, бедолага. Она хороша для сна. Времечко уж к вечеру. Я девчат в охапку и – бегом на берег Днепра. Он рядом, в камышах лодка-дюралька запрятана, как в схроне стоит. Я на ней рыбалил. Зашли так, чтоб след в камышах не остался, светло же ещё, до ночи час ждать. Вот смеркалось, мы и погребли. Я с закрытыми глазами пройду Днепр в этом месте, так и держу курс на мыс острова, заметил, какая-то там посудина стоит. Не то катер, не то баржа. Сердце обмерло: ото как напоролись на кого-то. Нет, пронесло. Дождь да ветер нам в подмогу. Ткнулись в берег, и вы тут нас окликнули.

– Стой, Иван Савельевич, вы точно на мысу видели судно, или со страху померещилось?

– Видел, девчата мои даже головы пригнули от страха.

– У меня глаз вострый, – сказала Наталья с разбитыми губами, шепелявя, – да и сидела я, как сорока на колу, влево-вправо надо мне веслом править, и видела катер энтот большой, вроде как с пушкой. У Ивана Савельевича зрение село, а у