Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

Отложив документы раненого бойца, Юля выпрямилась — худенькая, бледная, почти светящаяся:

— У МЕНЯ ДВА-МИНУС! — громко повторила она, так, что даже эхо по углам операционной отозвалось. А за ним наступила гробовая тишина.

— Юля, — тихо, но твердо, сказал Саша. — Не глупи и не геройствуй. Есть два варианта. При первом — отъем даже ста кубиков может тебя убить. При втором — малокровие запустит цепную реакцию, и ты умрешь за две-три неде…

— А если ничего не делать, я умру через месяц, — перебила она все так же твердо, даже голос не звенел… ну… почти. — Или через год. Или через десять. Есть и третий вариант, ты же врач, тебе ли не знать: стресс, в том числе и донорство, способен запустить совсем обратную реакцию, на ремиссию. Никто не знает, какой из вариантов сработает. Но я не ради этого, я… зачем иначе этот… Найденов добирался к своим? Чтобы умереть, потому что Шаповалов за меня боится?

Казалось, Юля вот-вот заплачет, но она сдержалась. В тишине слышалось только позвякивание инструментов — все молчали, но при этом продолжали оперировать.

— Юль… прости… — произнес Сашка почти неслышно. — Давайте второй стол, готовим прямое переливание.

— Сколько? — прошептала Юлька, уже лежа на втором операционном столе, придвинутом вплотную к первому. В локте немного саднило, но это всегда так: у нее вены дохлые, каждый анализ превращался в экзамен для медсестер. Но сейчас хоть с пользой. Правда, голова кружится. Даже лежа. Не работник она сегодня… — Сколько…

— Уже почти двести, — перебил стоящий рядом Шаповалов. — Больше нельзя.

— Двести пятьдесят? — просительно протянула она. — Не думай, я справлюсь. У меня шоколадка есть…

— Что в той шоколадке! Печенки бы, да где ж ее взять…

— Зинаида Мэлсовна гематогену отжалела, — из-за шаповаловского плеча улыбался Алишеров. — Пять батончиков! Больше, сказала, нет. Но тут рядом магазинчик разбитый, она кого-то отправила поискать гранатового сока…

— Юль… пожалуйста, справься? — прошептал Сашка, не отрывая взгляда от темно-вишневых капель в желтоватой трубке… Двести двадцать три миллилитра… Двести двадцать четыре…

— Куда ж я денусь, — бледные губы слабо дрогнули. — Раз уж гематоген…

Глава 11

И заговорил змей с Евой…

Хищная темная машина подкатила неслышно. Пассажирская дверь приглашающе распахнулась.

Ольга резко подалась назад. «Заходи, подруга, в гости», — мухе говорил паук. Она слышала о таком только от мамы, ничего подобного давно уже не происходило, чай, давно уже не девяностые. И все же — машина, которая останавливается возле тебя в темном, почти пустом дворе, если не пугает, то как минимум настораживает.

Но изнутри донеслось:

— Карета подана! — голос был знакомый. И очень веселый.

Если бы Ольга вздумала составлять список тех, с кем хотелось бы увидеться, Борецкий не попал бы даже в верхнюю десятку. Впрочем, и к тем, кого видеть не хотелось категорически, он тоже не относился. Так, серединка на половинку. Ну встретились и встретились, ни радости с того, ни, наоборот, желания спрятаться за ближайшим углом. И то, как он в прошлый Новый год на шаповаловской даче пытался руки распускать, сейчас казалось сущим пустяком, дурацкой шуточкой. Вечно Генка пытается из себя хозяина жизни изображать, хотя чего он стоил бы без папиных денег. Но в целом он не самый ужасный персонаж. Терпимый. Ну и — свой. Привычный.

Еще вполне можно было бросить «я тороплюсь», метнуться домой — то есть в квартиру, которую она всю жизнь считала домом, — собиралась же зимнюю куртку и ботинки забрать. Но, с другой стороны, проживет она еще день без зимней куртки. Можно и завтра. И Ольга скользнула в теплое автомобильное нутро.

Там пахло кожей, чем-то хвойным и, кажется, табаком. Вишневым. Терпкость, немного горечи, совсем легкая сладость и совсем капельку — табачная едкость, как крупинка перца в кофе. Странно, Генка же не курит. Запах, впрочем, не раздражал, даже наоборот. Здесь, в тепле кожаного салона, было спокойно и почти уютно. Серединка руля поблескивала серебристыми буквами. BMW. Борецкий машину сменил? Или у него всегда была «бэха»? Ну да Ольге-то что с того?

Он, однако, Ольгин взгляд заметил, погладил сине-белый кружочек, над которым короной торчали буквы, ухмыльнулся самодовольно:

— Все в шоколаде, на том стоим. Кстати, а чего стоим-то? Давай, что ли, отметим нашу встречу? Посидим у меня, я как раз… Прикинь, я ж в твой двор свернул чисто пробку объехать. Прям судьба! — Борецкий лукавил, конечно, но Ольге о том знать не следовало. Что он, дебил, что ли? Судьба — это красиво, это тяночки очень даже любят.

— Ты разве не с родителями живешь? — равнодушно бросила Ольга. Ее совершенно не интересовало, как и где Геночка живет. Ее даже не интересовало, как, сбежав осенью в Грузию, он опять оказался в Москве. Но, раз уж села в машину, как-то надо разговор поддерживать, хотя бы вежливости ради.

— Щаз! Мне флет выкатили еще до всего этого бедлама. На Патриках — не хухры-мухры! Поехали?

— Ты ж говоришь — пробки? — Ольге мельком подумалось, что для пробок уже поздновато, но, с другой стороны, она ж не автомобилист, откуда ей знать.

— Так мы сейчас как раз мимо трафика и проскочим. Тут и недалеко совсем.

Трафик, флет… Но, в общем, Генка сейчас почему-то даже разговаривал иначе. Раньше он вместо «хухры-мухры» вставил бы какой-нибудь «кринж», все эти «чиллы», «краши» и «крипы» из него лились непрерывным и не особо приятным потоком. Ольга сленг понимала, конечно, чего там не понять, но не любила. Как мат, который временами бывает даже вполне уместен — ей вспомнился анекдот про слесаря: «Вася, разве ты не видишь, что твоему товарищу падают на голову капли расплавленного олова?» Но в большинстве случаев избыток любой маргинальной лексики, будь то инвективы или жаргонизмы, — это попросту неаккуратность, небрежность, замусоренность. И на модный птичий язык она смотрела как на нечто неизбежное, вроде осенней слякоти — пришел сленг, ушел сленг, каждое поколение считает, что их жаргон уникален, ибо сами они уникальные и неповторимые, а на деле все как всегда, ей ли, филологу, не знать.

Из Генки сленг лился через край, это делало речь похожей на елку, хозяева которой никак не могут остановить процесс украшения: вот сюда еще этот шарик, а сюда мишуры добавить, а здесь блесток не хватает — так что и елки-то не видно становится. Или даже не на елку, а на мусор после вечеринки: вчера все сверкало, переливалось и