Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

— Мавики при столкновении с землей не взрываются, — заметил Андрей, выпрямляясь.

— Не придирайся. Не ты ли такому же гранату под брюхо приделывал? — парировал Данила. — Чтоб подарочек в амбразуру…

— Гранаты тоже от удара не рвутся… — возразил Андрей. — Нереалистично.

— Зато наглядно, — усмехнулся Михаил Евгеньевич. — В общем, Костя, вопрос теперь будет к тебе. Мы хотим запустить этот тренажер в серию. Для этого, ясно дело, требуется финансирование. И я хочу показать им парня, который стал оператором — и отличным оператором — на моем тренажере. Без железа. И, судя по вот этой последней сценке и ее предшественницам, мои надежды — на что надо надежды. Полагаю, комиссия будет впечатлена. И ты ведь только начал. Как сам чувствуешь, получится?

— Конечно, получится, — Вик выключил симулятор, снял очки и перчатки. — Ух… как будто я действительно управлял этой штукой! Андрюха, я его чувствовал, как… — на его лицо набежала тень, — как свою ногу, понимаешь?

— Это потому что мы используем систему управления с помощью нервных импульсов, — пояснил Михаил Евгеньевич. — Вторая область применения этой системы — восстановительная медицина. Протезы сегодня, даже самые навороченные, все-таки чужды человеческому телу, хотя определенные работы в этом же направлении ведутся. Но мы можем создать протез, который мозг будет воспринимать как собственную конечность. Мы уже их создали.

Вик внимательно посмотрел на Михаила Евгеньевича. Тот казался ему знакомым, но откуда — Вик, хоть убей, не сказал бы.

— Но почему я? — почти растерянно спросил он. — Сейчас таких, как я, много. Почему из всех их вы выбрали меня?

— Но ты согласен? — усмехнулся Михаил Евгеньевич. Вик кивнул. — Во-первых, кто-то должен быть первым. В России много было славных летчиков, но в космос первым полетел Юрий Гагарин. А во-вторых, ты мне нравишься.

— Чем? — насторожился Вик.

— Тем, что не сдался, — ответил Михаил Евгеньевич. — У меня сын твоего возраста… и я им не горжусь. А ты не сломался, хотя пережил такое… Пережил! А не растекся медузой на берегу.

Вик отвернулся. Ему было стыдно: он ведь именно что растекся, даже проклинал судьбу, которая не убила его, — лучше бы убила! — а, пожевав, выплюнула огрызок: выгребай, как сумеешь. Ни черта бы он не сумел, если бы не Андрей. И Михаил Евгеньевич, конечно. Подарил волшебный, фантастический, невероятный шанс. Вернуться на фронт — не в поиске смерти, вернуться — чтобы побеждать. И еще до того — победить и убедить тех, от кого зависит, сколько ребят получит возможность тренироваться с такими чемоданчиками. О протезах, которые «как свои ноги», он пока думать боялся.

Но все-таки: кого же Михаил Евгеньевич ему напоминает? Даже имя почему-то кажется знакомым. Хотя откуда бы у Вика взяться таким знакомым — возраст не тот.

Да и ладно! Главное — чемоданчик оставил, чтобы можно было тренироваться! Вон, лежит на столе — как будто из фантастического фильма добыли, но он настоящий! Еще и обещал человека прислать, чтобы снять данные для протезов, но главное — все равно чемоданчик!

Владелец же чемоданчика уже шел по палатам, раздавая подарки. Данила увязался следом.

— А вот и моя обитель! — сообщил он у очередной двери и шутовски поклонился. Точнее, попытался — и охнул, зацепив рукой на перевязи за косяк. — Обитель — потому что я тут обитаю, — продолжал он уже в спину Михаила Евгеньевича. — Я и Макс…

— Максим?! — нет, Михаил Евгеньевич не переспрашивал, он, похоже, на мгновение забыл о своем оруженосце, и возглас его адресовался второму обитателю палаты. — Максим Рогожин?

— Рогожин? — изумился Данила, но его не услышали.

— Огнев, с вашего позволения, — улыбнулся Макс. — Еще со школы Огнев, по маменьке. Во избежание, так сказать, излишнего внимания и прочих инсинуаций.

— Балабол, — добродушно усмехнулся Михаил Евгеньевич. — Я думал, ты на Кипре, с родителями.

— Чего там делать-то? — улыбка Макса стала не то чтобы злой, но глаза похолодели. — С трех лет эту бодягу курортную ненавижу. Про младенчество ничего не скажу, но вот, сколько себя помню, лет как раз с трех, меня спихивали аниматорам. В Москве или даже в Питере я предков еще хоть немного видел, хоть минут по несколько, а Кипры и прочие райские уголки… — он засмеялся, словно отпустив что-то внутри, — глубоко ранили мою нежную детскую психику, нанеся мне непоправимую травму… Есть слово, обозначающее боязнь райских уголков?

— Эдемофобия? — предположил Михаил Евгеньевич.

— Годится, — ухмыльнулся Макс. — У меня она и есть. Но у вас-то нету?! Почему вы не в своей уютной вилле на Французской Ривьере?

— Продал, — гость развел руками. — И даже успел вовремя, до всех этих санкций-шманкций и прочих арестов имущества. Я хоть лицо и не приближенное к кремлевским башням, но там нынче чисто за российский паспорт грабят. Да и тьфу на них! А поскольку продал еще до всяких заморозок, еще и в плюсе оказался. И теперь, согласно бесценному мнению моего бесценного отпрыска, бездарно просаживаю семейные деньги.

— Семейные? — недобро усмехнулся Макс. — Ну да, Геночка всегда полагал, что у него неоспоримые права на то, что заработал папа. А бездарно — это здесь, что ли? Подарки в госпитали возите и все такое?

— И все такое тоже, — подтвердил Михаил Евгеньевич. — Как же я рад тебя видеть!

Данила, несколько ошарашенно пялившийся на эту сцену, наконец отмер:

— Эй, можно пояснительную бригаду в студию?

— Да я с сынулей Михал Евгеньича в одном классе учился, — засмеялся Макс. — Давненько то было, но все же.

— Кстати, об одноклассниках. Тут неподалеку еще один из ваших лежит, — сообщил Михаил Евгеньевич. — Имя не скажу, но в лицо помню. Серьезный такой. Ему ноги ампутировали, сейчас на дроновода учится.

— Костик Найденов, — подсказал Данила.

— Да не было у нас никаких Найденовых! — почти возмутился Макс. — Ни в нашем классе, ни в параллельных. Был один Костик, но его предки еще класса из восьмого, что ли, забрали в страну обетованную. Разве что классом старше или младше?

— Тогда вряд ли я его помнил бы? — Михаил Евгеньевич пожал плечами. — Ладно, будем ставить его на ноги, одноклассник он там или нет. Я же мог и обознаться, так? Память на лица у меня всегда была отменная, но старость не радость.

— Михал Евгеньич, не кокетничайте, — фыркнул Макс. — Вам ли о старости говорить?

— Знаешь, — Михаил Евгеньевич уже подошел к двери, но остановился, — у меня ведь и вправду сейчас как второе дыхание открылось. Да и посильнее первого. Я же помню, как я начинал: все «через не могу», с усилием, бизнес — жестокая штука, и не жаловался, думал, что это вот «через не