Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

— Ты спятил? — отдернулась она. — Там… а ты… — она все же удержалась, не назвала Виктора. Не здесь. Не этому персонажу. И уж точно — не сейчас. Гадко это. Но — слово было уже произнесено. Там. И Генка понял его совершенно однозначно:

— Та-ам? Ой, какие мы патриотические! И глазки уже на мокром месте, нет? Ви-и-итеньку вспомнила? Рыдаю прям. Где тот Витька? Тю-тю-тю. Не, он ничо вроде был, но вот на фига туда поперся? Только не надо мне тут про защиту Родины и всякое такое. Поперся, потому что тут ему ничего не светило. Неудачник. Лох лоховский. Там все неудачники собрались Доброво-о-ольцы, — протянул он издевательски. — Ладно еще, когда с зоны туда прутся: убить, может, и не убьют, зато вместо десяти лет полгода — и ты в шоколаде. Еще и с баблом. И герой весь из себя. Приходят — и давай все вокруг крушить, что не по нраву, вон то и дело в новостях: то новоявленный ветеран зарезал кого, то его самого собутыльники зарезали. Витька такой же вернется. Так-то он же никто! Денежки-то хоть платят? А то обещают мильены, а потом пшик…

Да как он смеет! Да этот… подонок даже имя Виктора не имеет права произносить, пачкать грязным своим языком!

Но Ольга промолчала. Даже зубы стискивать не пришлось. Не знает Борецкий, что Виктор пропал без вести, — и слава богу! Еще не хватало…

Некстати и не к месту — или, наоборот, кстати? — ей вспомнился вдруг читанный когда-то роман. Кажется, фэнтезюшный, а может, просто исторический, хотя познания авторши о восемнадцатом веке сводились к «девушки ходили в красивых длинных платьях». И вот главная героиня в ответ на домогательства главного отрицательного персонажа вставала в позу, гордо заявляя: дескать, люблю своего Арчибальда и буду его ждать, а ты, противный, уходи, даже если мой Арчи сгинет, я буду верна его памяти. Вся такая гордая, только слезы градом и голос дрожит. От чувств-с. Злодей же над ее благородным выступлением глумливо хихикал. Ольге казалось странным: что за мазохистское стремление выворачивать душу перед подонком и мерзавцем? Девица рассчитывала, что злодей устыдится и, восхищенно поклонившись, ретируется? Нет, не понимала Ольга эту — романтическую и благородную, конечно же! — героиню.

Злодея того романного понимала. Как Борецкого сейчас. Подонок — он и есть подонок, для него существуют только собственные желания и удовольствия, и никакие увещевания его не то что не переделают, даже не устыдят. И не много ли чести будет рассказывать ему про свою любовь и уж тем более — про верность памяти?

Кто он такой, чтобы перед ним исповедаться? Кто он такой, чтобы ему вообще что-то объяснять? И даже не потому, что не в коня корм и «если надо объяснять — объяснять бессмысленно». Нет. Даже если бы Борецкий и впрямь «перерос» и «повзрослел», даже будь он нормальным — объяснять? С какой стати? Лишнее это. Нет — это просто «нет», и никакие объяснения тут не нужны. Объясняешь — как будто оправдываешься.

Когда-то она, не желая обижать папиных курсантов, как раз объясняла: нет, я не пойду на свидание. Потому что папа рассердится. И один, самый упрямый, явился к суровому полковнику — защищать нежную ее от отцовского гнева. Отец потом и поговорил с Ольгой, объяснил, что «папа рассердится» — так себе отмазка. Да и не нужна она. Как там говорил профессор Преображенский? Потому что не хочу. Почему ты не соглашаешься? Потому что не хочу. Все. Конец истории.

На самом деле, будь на Генкином месте тот же… да хоть Никита с курсов, Ольга, может, и про Виктора ему сказала. Хороший парень, и простого «не хочу» было бы недостаточно.

Подонок и мерзавец вызывает разные чувства. Желание врезать ему по глумливой морде — о да! Оказаться как можно дальше от куска вонючей склизкой пакости тоже неплохо бы! Но уж точно: говорить ему про то, что Ольга любит Виктора — все равно что окунуть все, что у них было — и будет, будет! — в нечищенный нужник.

По морде съездить — оно бы и неплохо, но вроде как несоразмерно. Да и отвечать на слова действием — скорее признак слабости. Но ведь и словами можно не хуже приложить? Виктор, с его точки зрения, неудачник? Ну-ну. Ольга презрительно усмехнулась:

— Можно подумать, ты у нас суперпупервеличина.

— Не Дерипаскин сын, конечно, но вполне так, — расплывающимся взглядом Генка обвел свои хоромы.

— И кем бы ты был без денег твоего отца? — напомнила она.

Помогло не сильно.

— Ну так баблишко-то ру-у-улит! — осклабился Борецкий. — Не все же он просадил на дроны эти идиотские. Может, и не просадит еще, у него чуйка. Или пристрелят его, когда он в Мариуполь катается. Один раз подстрелили — мало показалось, ну, может, в следующий раз… — он развел руками. — Не, я ему зла не желаю, но если кто прет под бульдозер, кто ж ему патологоанатом? Так что, не, я с пустыми руками точно не останусь. При любом раскладе буду в шоколаде. О! Стих получился. Так что тебе за меня надо держаться, — он попытался налить себе еще, даже бутылкой потряс, но та была пуста, поднялся, почти не шатаясь, добрел до узкого шкафчика, вытащил оттуда еще одну бутылку, такую же тяжелую и квадратную, торжествующе воздел ее над собой. — О! Я запасливый!

Воспользовавшись паузой, Ольга резко поднялась и шагнула в прихожую, сухо бросив:

— Спасибо за компанию.

— Э-э-э, нет! — глумливо осклабился Генка, поставив новую бутылку рядом с опустевшей. — Вход бесплатный, выход — рупь! Коготок увяз — всей птичке пропасть. Иди ко мне, птичка, я буду делать тебе приятно. Ну или как получится… — он издевательски захохотал, стараясь оттеснить Ольгу от двери.

Ольга возблагодарила небеса за то, что ботинки у нее на молнии, так что обуться она успела, пока хозяин доставал пойло. Куртку натягивать было некогда, сунула под мышку, рюкзак за плечом… Черт, как эти конструкции открываются…

Замок наконец щелкнул, Ольга потянула дверь…

Генкины пальцы жестко вцепились в ее запястье, рванули на себя. Второй рукой он подхватил девушку, прижал, ухмыльнулся, дыша ей в лицо алкогольными парами:

— Ну-ка, ну-ка, это у нас что за тяночка такая упрямая? Не упрямься, я ж все равно сильнее.

Он потащил девушку назад в комнату; дверь, ручку которой она так и не выпустила, распахнулась…

Извернувшись, она двинула ботинком ему под коленку — еще один из отцовских курсантов, показывая ей основные приемы самообороны, сообщил, что место там очень болезненное. Видимо, удар