Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

псалма, в котором пророчество о казни Христа. И говорится это о Нем — избитом, израненном, прибитом к кресту гвоздями. Который потом, несмотря ни на что, воскреснет и саму смерть победит. Ты чувствуешь себя червем? Встань! Подыми голову. Не прямо сейчас. Понемногу. И не говори мне, что мне легко говорить, — я на ЛБС с самого начала, и всякого навидался, поверь.

— Я встану, — буркнул Вик. — Я учусь на дроновода. Буду бить нациков до самой победы. Но…

— То-то и оно, — срифмовал Макс. — Ты ведь не о ней вовсе заботишься, ты собственное раненое самолюбие тетешкаешь! Как же так, чтоб глядели и думали, почему такая красавица с таким… огрызком… А кто и не только подумает…

— Она никогда…

— Она — нет. А вот ты — да. Ты не ее бережешь, ты собственных тараканов кормишь. А заботой только прикрываешься. Пусть, видишь ли, сейчас отболит. Блин, ты о ком это вообще? Ты ее не знаешь? Да она ж всю землю перевернет, каждую безымянную могилку на Донбассе вскроет. Она будет до последнего верить. Как там у «Мельницы»: и сама уже, будто снег бела, но я буду ждать тебя все равно!

— Звучит так, будто ты ее знаешь лучше меня, — Вик отвел взгляд, старательно рассматривая спинку кровати, будто там было что-то интересное.

— Я не прав? — уточнил Макс.

— Прав, — согласился Вик. — Только… Все равно — обещай. Что ничего не скажешь ей… Ни ей, ни кому бы то ни было еще.

— Ни действием, ни бездействием, ни словом, ни молчанием, ни жестом, ни письменно?

— Именно. А то расскажешь, например, Юльке, а она…

— Где ж я тебе Юльку-то возьму?

— Ну Михаилу Евгеньевичу.

— Козел ты, — зло и устало выдохнул Макс. — Упрямый безрогий козел. Ольга, между прочим, тоже мой друг.

— Обещаешь? — не унимался Вик. Огнев был шалопаем и балаболом, но на слово его положиться можно было всегда.

— Да что с тобой делать, обещаю, — нехотя согласился Макс. — Но, попомни мое слово, правда все равно наружу вылезет.

— Вот пусть вылезет без твоей помощи.

— А мы с добычей! — сообщил улыбающийся Данила, распахивая дверь. Он тащил гитару, а у Андрея на шее висел странной формы футляр.

— Кто-нибудь помнит, как в досмартфоновые временя модно было на полароид фоткаться? Вот, добыл! — он потряс футляром. — Хочу вас всех на память сфоткать, раз такая пьянка. Никто не возражает?

Вик растерялся, но что он мог возразить? Рассказать, что он тайный наследник испанского престола, и светить свою физиономию ему категорически запрещено? Вот все посмеются. Ни единого сколько-нибудь правдоподобного объяснения в голову не приходило. Наверное, их вообще не было, правдоподобных и рациональных. Ай, ладно! Поляроид выдает один-единственный снимок. Да, его можно скопировать, отсканировать, оцифровать — но кто ж станет заморачиваться? Правда, он все-таки метнул быстрый взгляд на Макса. Тот едва заметно мотнул головой: мол, обещание дано — ни словом, ни молчанием, ни действием, ни бездействием…

Глава 13

Пусть ярость благородная…

За размышлениями Ольга и не заметила, как машина, несколько раз свернув, оказалась в небольшом ухоженном дворике. Она ли так глубоко погрузилась в мысли, или и впрямь тут было недалеко?

Квартира Борецкого производила странное впечатление. Металл и стекло современной кухонной техники пестрели грязными следами и потеками. Примыкавшую к раковине столешницу из переливчатого, очень красивого камня усеивали крошки и засохшие лужи. Пол тоже не блистал чистотой. Ольге, воспитанной, мягко говоря, в иных традициях, даже захотелось схватиться за веник или за тряпку.

— Уборщицу завтра вызову, по фигу, — бросил хозяин, заметив, как девушка поморщилась.

Но, по правде сказать, ей было тоже «по фигу». Воспитание воспитанием, рефлексы рефлексами, но каждый живет так, как ему удобно. Удобно Генке посреди бытового хаоса, не раздражают его пятна и мусор — и пусть живет. Вот отсутствие книг, бросившееся в глаза, когда она оказалась в «гостиной», — это да, слегка удивило, она даже не удержалась от вопроса:

— Ты совсем не читаешь? Ни одной книжки.

— Ты прям как мой папахен, — отмахнулся Генка. — Тот тоже, как в совке приучили, полки корешками забивает, как не в себя. Места не хватает — еще один стеллаж поставим. А на фига? Ладно бы антиквариат коллекционировал, норм вложение, но обычная же макулатура. Вся эта бумага — позапрошлый век. Любую книженцию можно послушать.

— Любую?

— Почти. Если уж прям надо словами, ридеры существуют, хоть тебе вся библиотека американского Конгресса в одном… — он засмеялся, — блокноте. С телефона я не люблю, садится быстро, но тоже можно. Да ты устраивайся, чего вдоль полок бродишь.

Он нарочито изображал радушного, гостеприимного, предупредительного хозяина.

Выставил на низкий столик темного дерева — тоже в пятнах, только белесых — тяжелую квадратную посудину, больше похожую не на бутылку, а на дорогой хрустальный графин. Но это была именно бутылка — с темной, может, даже черной этикеткой и сложной вязью латинских букв.

Бокалы были такие же: квадратные, массивные, с толстым дном.

Свой стакан Генка опрокинул в себя так, словно это была водка. Или даже самогон. Налил еще — себе, Ольга лишь пригубила — покачал, словно любуясь переливами жидкости за стеклом. Или не на бокал он глядел? Произнес задумчиво:

— А ты похорошела… Похудела, скулы четче проявились, глаза стали такие… Приодеть бы тебя, но в целом — ничо так. Я вот кого попало не хватаю, но с тобой не отказался бы замутить.

«Лучше бы, как раньше, жаргонизмами сыпал, — подумала вдруг Ольга. — Придурок и придурок. А тут говорит вроде нормально, но что несет, мама дорогая! И глядит еще так… выжидательно. Как будто на его бред непременно должен быть ответ». Она слегка усмехнулась:

— Это был, я так понимаю, комплимент? Что ж, спасибо на добром слове.

Сарказма Генка не уловил:

— Ой, да ладно! Ты ж не феминистка какая-нибудь. Не, я ничо против феминисток не имею, но они ж все крокодилы. Либо жирные, поперек себя шире. Бодипозитив, все дела. А кому такие нужны? Вот и махают феминизмом, типа нам и без мужиков окейно. А ты ничо так. И поглядеть приятно, и показать кому не зашквар.

Показать, значит? Тьфу, пакость. Уйти прямо сейчас? Или это просто обычный Генкин выпендреж? Она сделала вид, что цедит виски, и — не из интереса, а так, ради вежливо поддержать беседу — спросила:

— Ты с предками-то помирился? Говорили, у тебя там полный раздрай, даже денег не дают.

— Кто говорил?

— Дятлов, кажется. Не помню.

— Он скажет, слушай больше. Все чики-пики. Мамахен на меня не надышится, с папахеном