Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

— С-сучка драная! — зашипел Борецкий.

Злобно ощерясь, он со всего размаха влепил ей пощечину. Попал, правда, по носу — от боли потемнело в глазах, но Ольге плевать было на боль. Чтобы ударить, ему пришлось отпустить одну руку, теперь только жесткий хват на запястье не давал вырваться. Ну же, ты же тренировалась! И как выворачиваться из таких захватов, ты помнишь! Не так, как велит инстинкт, а почти наоборот. Его-то запястье тоже не резиновое! Ну… резко!

Получилось!

Вылетев из превратившейся в ловушку квартиры, Ольга не сбежала — слетела по лестнице вниз. И еще на один пролет, здесь, если Борецкий станет ее преследовать, она начнет звонить и стучать во все двери с воплями «пожар!».

Куртку только жалко: пока боролись, та выскользнула на пол…

Ой, вот же она, там же, под мышкой. Ольга не помнила, как подхватила одежку с пола, но улыбнулась — так победа становилась абсолютной. Да, сама дура, зачем согласилась на приглашение?! И в то же время — нет, не дура.

Бушевавшая внутри ярость была такой мощной, такой… живой! Последние недели Ольга существовала почти на автомате, старательно затаптывая малейшие ростки эмоций: слишком страшно было опять рухнуть в бездны отчаяния. Но ярость… ярость — совсем другое дело! Отчаяние обессиливает, потому что оно — это страх потери. Страх — одна из сильнейших эмоций, его можно победить лишь гневом или смехом. Ну или, если сумеешь, выключить эмоции вовсе. И сейчас они, долго запертые внутри, переплавились в гнев, бешенство, ярость, выплеснулись жаркой волной, очищая душу, сжигая вязкий шепоток «забиться в угол», «все бессмысленно», «даже плакать сил нет». Слез и сейчас не было, была ярость — и она была гораздо, гораздо лучше слез.

Думать о Викторе было больно, но даже боль эта стала иной. Не обессиливающей, а жаркой, горячей, живой: врешь, не возьмешь!

Верхнюю губу саднило от подсыхающей крови. Ничего, в кармане рюкзака нашлась упаковка салфеток. Да и крови было немного, и переносица вроде стояла на месте, только болел нос невыносимо. Распухнет, небось. Хороша она завтра будет на заключительном занятии у Марины Леонидовны.

Адреналиновая атака потихоньку отпускала, и из подъездной двери Ольга не вышла, а почти вывалилась. Ветер — холодный и жесткий — толкнул в грудь, в разбитый нос, обжег горящие щеки. Стало легче. Спасибо, ветер!

Зима выдалась скудная, но даже на ухоженных Патриках снеговые холмики кое-где торчали. Ольга выбрала тот, что показался почище, слепила кривую лепешку, прижала к многострадальному носу. Импровизированный компресс таял, по рукам стекали красные ручейки. Кровотечение, впрочем, прекратилось быстро.

И никто из прохожих на Ольгу не косился. У всех были свои дела. Кого-то ждали дома, кто-то играл с собакой, кто-то сворачивал в приветливые кафе, обильно подмигивавшие разноцветной новогодней иллюминацией… Точно, как говорил Генка: кайф — он здесь и сейчас, лови его! Утихшая было ярость плеснула почти ненавистью: как они могут?! Гуляют, смеются, жуют! Когда там наши ребята…

Уж не хочешь ли ты запретить им улыбаться, холодно осведомился невидимый внутренний наблюдатель. Напялить на всех траур: чтобы не ели, не пили, не смеялись — только страдали? Нашим ребятам, которые там бьются — и погибают, да, без этого никак, — им от серого уныния за спиной станет легче? Проще? А тем, кто клепает снаряды и те же дроны — им тоже трагические физиономии нацепить? А тем, кто печет хлеб? Крутит баранку, чтобы этот хлеб и многое другое оказалось в магазинах? Всем немедленно страдать? А еще лучше — всех туда? Метро закроем, свет и воду везде выключим, магазины и кафе тоже позакрываем?

Опомнись. Во-первых, там столько не нужно. Может, через месяц-другой ты — там! — столкнешься вот с этой нарядной девушкой, что входит сейчас в кофейню. Может, и нет. Может, эта девушка в одном из московских госпиталей работает. Или сети маскировочные плетет. Или просто тихо и честно делает свою маленькую работу — например, продает билеты в филармонию. Филармонию тоже закрыть? Ибо не время? Расскажи это тем, кто в блокадном Ленинграде исполнял Шостаковича!

Не суди, строго напомнил внутренний наблюдатель. Шаповалов — уж на что золотой мальчик — и он ведь там? Грешно и подло считать всех, кто здесь, борецкими. В семье не без урода. Генка — один из немногих. Страна — единый организм, сейчас это особенно заметно. Если приглядишься. И если одна ее рука яростно борется с подступающим огнем, это не означает, что и другую руку, и ноги, и все остальное нужно сунуть в пламя. А если где-то в районе левой пятки нарисовался прыщ, ну так он и есть прыщ. Плюнь и забудь.

У тебя другие заботы: завтра ты заканчиваешь курсы — вот и придумай, что сказать про свой нос.

На курсах, впрочем, никто на ее нос не косился. Да тот и распух не особенно: то ли влепил ей Генка не так уж сильно, то ли снеговые примочки помогли.

Марина Леонидовна произнесла коротенькое напутствие, которое сводилось к «продолжайте учиться — каждый день, каждый час», и раздала всем вожделенные корочки.

Или не вожделенные. Кому как. Ольга приняла документ без восторга, скорее это напоминало минутную паузу в генеральной уборке: одна комната вычищена, и это даже похоже на радость, хотя вокруг еще хаос и разрушение. Этап, в общем. Ступенька.

Теперь можно было и в военкомат.

Глава 14

Блудный сын

Лента вопила на разные голоса.

Седобородый философ рыдал:

— Херсон сдан. Сдан русский город, столица одной из областей России — такая же, как Белгород, Курск, Донецк или Симферополь. Если вам все равно, то вы не русский. Русские сейчас сжимают зубы от боли, рыдают и страдают так, как если бы у них вырвали сердце, убили бы их детей, братьев, матерей и жен у них на глазах. Если вам не больно сейчас, вы ничтожество.

«Музыкальный» канал презрительно итожил:

— Предательство и государственную измену вокруг Херсона будут оправдывать и сглаживать, заявляя, что ничего было сделать нельзя. Можно. Но не в последние дни, а не позже июня. Но сделано было ровным счетом ничего.

Персонаж с ником, выдернутым из «Хищных вещей века», печально констатировал:

— В глазах населения это — поражение. Да, локальное. Это утрата территорий, которые Российская Федерация признала своими. Разве от этого легче?

Мужик в неизменной кепке напоминал, что еще раньше он предупреждал о договоренностях, о которых узнал от своих источников, и призывал разобраться, «где имело место прямое предательство, а