Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

– Не в курсе, как там на фронте дела? – спросил один из них.

– Да, кажется, немцы уже под Вязьмой, – чисто интуитивно ответил я.

– Ну, под Вязьмой они и завязнут, не видать им Москвы как своих ушей, – бросил в сердцах другой человек, обличье которого мне показалось знакомым. Не привлекая внимания, я жестом дал ему понять, чтобы он, когда все разойдутся, задержался.

– Не вы ли под Волковыском раздавали солдатам патроны из разбитой машины? – спросил я его, когда мы остались одни.

Видя, что человек замялся, пошёл ему на помощь:

– Да вы не бойтесь, я тогда подходил к вам в форме офицера-пограничника. Вы, кажется, бывший директор Августовского санатория?

– Точно, помню вас. Действительно, я был директором санатория. Да вот по тылам пришлось добираться сюда, здесь моя родина. Павел Николаевич Клюшников, – отрекомендовался он.

Новому знакомому я обрадовался. Помня, с каким мужеством и хладнокровием он в тот июньский день снабжал отступающих бойцов боеприпасами, я понимал, что вряд ли такой человек будет сидеть сложа руки. Так оно и оказалось:

– В группе у меня уже семь человек, в том числе и мой родной брат, политрук роты Борис Клюшников, младший политрук Николай Массюров, Федор Сиялко и другие. Пока ведем разведку, собираем оружие, – информировал он.

– Ну, вот и хорошо. А мы собираем актив, занимаемся сбором оружия. Но связь давайте держать. Наш связник, придя к вам, скажет: «Здравствуйте, привет вам от дяди Гриши». Ваш ответ: «Спасибо, как его здоровье?»

(Вот так по крохам собирался отряд. Приходилось думать обо всём: оружии, боеприпасах, медицинской помощи, собирать разведданные. И всем этим пока занимался сам будущий комбриг «Чекиста».)

…Выписав себе справку на имя Григория Ивановича Карпезо, якобы ищущего сестру, положив на дно лукошка гранату и пистолет, застелив всё это соломой, а поверху – скатёркой с несколькими десятками яиц и яблок, тёплым солнечным днём двинулся я в направлении Толочино. Добрался до городка без особых приключений, а на утро следующего дня в переполненном беженцами товарняке доехал до Крупок. С привычной осторожностью выскользнул из вагона и, прячась за свежеуложенными бесчисленными штабелями с древесиной, вышел к окраине. Немцы уже начали планомерно и методично отправлять к себе с завоеванных земель всё подчистую, в том числе и древесину. Добрался я до небольшого леска, а через некоторое время очутился у большой деревни Выдрица. Ни немцев, ни полицейских здесь не было, и я спокойно прошёл на другой конец деревни, всё больше думая о ночлеге, как-никак, а километров тридцать всё же отмахал.

У самого леса на отшибе стоял небольшой домик, прятавшийся в зелени сада. Во дворе занималась своим хозяйским делом пожилая женщина, ей помогали две помоложе. Я попросился на ночлег, хозяйка разрешила. Женщины (одна – дочь хозяйки, а вторая – её подруга) оказались женами офицеров 100-й стрелковой дивизии, эвакуировавшимися из Минска. Дальше уйти они не успели, пришлось застрять здесь. Около трех дней жил я в этом гостеприимном доме, помог женщинам убрать картошку на огороде и получил от них твердое обещание при случае помогать нам словом и делом. Хоть не отпускали меня женщины, но я извинился, поблагодарил их за гостеприимство и на рассвете ушёл в стороны Ухвалы. Полностью не зажившая рана опять заныла от долгой ходьбы, волей-неволей пришлось зайти в медпункт, который, как мне сказали жители, обслуживал только местное население. Что ж, делать нечего, попросил девушку-санитарку, чтобы она провела меня к фельдшеру:

– Регистрировать – или так будете?

– Похоже – так, красавица. Потом зарегистрируемся, – пошутил я.

Хмыкнув, девушка исчезла в помещении, и через несколько минут передо мной стоял плотный мужчина лет пятидесяти:

– Что там у вас стряслось, что за спешка?

– Здравствуйте, товарищ врач!

Оглянувшись, не слышит ли кто ещё, мужчина быстро произнес:

– Здравствуйте. Во-первых, я не врач, а только фельдшер, так что подхалимаж ваш никак не уместен. А во-вторых, почему товарищ? Теперь же больше господа в моде.

– А как же нам, советским, себя называть? Впрочем, если сможете, то посмотрите меня в своем покое.

– Прошу покорнейше, – фельдшер повёл меня в отдельную комнату.

– Я не так давно был ранен под Минском и прошу вас осмотреть рану, кажется мне, что-то там не так, слишком уж долго не заживает.

Закрыв дверь на крючок и внимательно осмотрев рану, фельдшер успокоительно произнес:

– Страшного нет. Рана рубцуется – заживёт, следовательно. Но некоторое нагноение и воспалительные процессы наблюдаются.

Больше часа проговорили мы с Герасимом Семеновичем Калицко, так звали фельдшера. Пламенное сердце патриота билось в груди этого нелюдимого и сурового на вид человека. Без всяких раздумий и оговорок согласился он на первых порах помогать медикаментами и по первому же знаку выехать в отряд, чтобы в лесной землянке или шалаше врачевать раненых. Ушёл я от него с твердой уверенностью, что уже с сегодняшнего дня начнёт Герасим Семенович припасать лекарства, бинты, что при надобности в отряд уйдет он не один, а с группой таких же патриотов, как и сам.

Всё ещё под впечатлением этой приятной встречи я довольно быстро добрался до южной части Ухвалы и беспечно зашёл в крайний дом попросить попить. Едва успел приложиться к кружке с молоком, как встревоженная хозяйка вбежала в хату:

– Там, по улице, в нашу сторону полиция идет. Как бы у вас с этими пьяницами неприятностей не было. Лучше уходите задворками, лес недалеко! – ухватив за руку, женщина вытащила меня за сарай: – Здесь болото, по кладкам с полкилометра пройдете, а потом сухо будет. Час вам добрый.

Метров 200 прошёл я по сырому хвойному лесу, не замечая ни погони, ни самых малых признаков того, что в лесу неспокойно: как и раньше, пели птицы, как и раньше, сидела на старой березе сорока, обычно поднимающая крик, когда в лесу творится что-то, на её взгляд, неладное. Но, подняв глаза от очередной скользкой кладки, я увидел метрах в трёхстах от меня человек десять мужчин с оружием, они шли навстречу. Недавно сонливая мысль стала работать четко и ясно: «Кладка одна. На ней, узкой и полугнилой, не разминешься. И одному ничего с такой группой не сделаешь! Уходить некуда».

Немного постояв, я спокойно и не спеша сошёл с кладок с мыслью, что если это полицаи, то они обязательно сойдутся со мной, чтобы посмотреть документы, и тогда я брошу гранату! Чувство опасности обострилось у меня до предела. Отмечаю, что мысленно напеваю блатной мотив: «На мою на могилку, знать, никто не придет, только ранней весной соловей пропоет».

– Здравствуйте, – лениво и