Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

– Русь гут, Москва капут, сдавайтесь!

Группа военных приняла боевой порядок, по моей команде пулемётчик стал поливать фашистов. Те залегли и открыли по нашим позициям миномётный огонь. Мина взорвалась позади меня, горела школа, детский сад. Не помню, долго ли длился бой, и я почувствовал только обжигающую боль в правом бедре: осколок мины до кости впился в бедро. Тем временем бой продолжался, но особой охоты наступать немцы не проявили. По приказу отойдя на исходные позиции, я доложил командиру батальона о приблизительной численности и вооружении противника. Тут подбежали медврач батальона и местный фельдшер врачебного участка, извлекли осколок, наспех перевязали рану. Я поспешил к бойцам, чувствуя, что короткой стычкой дело не кончится.

Так оно и случилось. Примерно через час танки противника появились со стороны Фаниполя. Около десятка их быстро проскочили деревню и в сопровождении пехоты двинулись на наши позиции. Завязался интенсивный бой. Нашим миномётчикам и пулемётчикам удалось отсечь пехоту, но танки продолжали идти вперёд. Три из них бойцы подорвали гранатами, но остальные ворвались на позиции и стали утюжить окопы. Бойцы, кто как мог, увертывались от тяжёлых гусениц, и позиция осталась не сломлена.

Неизвестно, чем руководствовалось командование немцев, но довершать начатую атаку они не стали, и танки ушли в направлении Заславля, где гремел бой. А наша пехота приняла боевой порядок. Постепенно в деревне всё утихло.

Командиры собрались на совещание. Решение было принято единогласное: идти на восток на соединение с нашими войсками.

– Что, лейтенант, – обратился ко мне подполковник Павлов. – С твоей раной далеко не уйдешь. Слушай задание. Останешься здесь, определим тебя к хорошему человеку, поправляйся. Стой, не перебивай, дело тебе найдется. Перейдешь на нелегальное положение, обоснуешься ближе к коммуникациям противника и готовься к партизанской борьбе. Налаживай связи с местным партийным и советским активом, подбирай своих людей и организовывай партизанские отряды. Короче, делай так, о чём тебе говорили Верещагин и Ибрагимов. Понятно?

– Да куда ж яснее.

– Ничего, Герасим, не расстраивайся, работы всем нам хватит. Всё. Будь здоров, старший лейтенант, поправляйся быстрее, – это был третий и последний инструктаж.

Подполковник ушел, солдаты в сопровождении местного фельдшера проводили меня в стоящий на отшибе дом, а я всё смотрел вслед уходящей колонне. На душе действительно было скверно. С этими знакомыми мне людьми я прошёл немало вёрст, верил в них, всегда чувствовал рядом плечо товарища. И вот остался один. Товарищи уехали воевать, а что ждет меня? Может, отлежусь, а может холуй какой выдаст немцам.

Да, мысли обуревали разные. Тем более и хозяйка, у которой меня положили, показалась поначалу странной и ненадёжной: ходила ворчала, косо посматривая на нежданного гостя. К счастью, тревоги и страхи мои оказались напрасными, чуть позже я уже со стыдом вспоминал о них:

– Вот что, сынок, если, не дай бог, немцы придут, ты мой сын Петро. Был на колхозном дворе, когда стрелять начали, и задело осколком мины. Вот тебе и одёжка подходящая, а форму свою дай мне, починю да спрячу.

– Да я ненадолго, уйду скоро.

– Да лежи ты уже, горе-вояка, давай штаны, говорю, да быстрей. Да не думай дурного, сын мой в Минске в милиции служит, что с ним, не знаю, извелась вся. Разве ж я тебя выдам?

Вскоре, переодетый и перевязанный, я лежал в чистой, мягкой постели, а Надежда Наумовна Петкевич (так звали хозяйку), закрыв дверь на замок, ушла в склеп кормить детей, где они спасались от бомбежки.

Куда девалось моё недавнее недоверие! До глубины души тронул и грубовато-ласковый голос женщины, и её доброе «сынок». Давно никто так не называл меня. Отец умер, когда ещё года мне не было, мать в двадцать первом скосил тиф. Как в калейдоскопе промелькнуло и бедное сельское кладбище, где хоронили мать, и моя после этого болезнь. Словно наяву увидел себя вечно голодным пастушком, которого кормил мир, школьником, кончавшим семилетку, учеником курсов бухгалтеров. Вспомнил себя комсомольцем, совсем ещё юношей, но уже уполномоченным по коллективизации, ответственным по ликбезу, в которого стреляли кулаки. Снова ощутил, как много лет назад пережил ту радость, когда узнал, что по спецнабору пойду служить на границу в Белоруссию. Незабываемая, трудная и интересная служба, родной 17-й Тимковичский погранотряд. День 1937 года, когда вступил в члены ВКП(б). Затем триумфальный поход по Западной Беларуси, совсем не похожий на нынешний, кровопролитный и горький. Родная, действительно родная армия, сделавшая меня бойцом партии, армия в которой я вырос от рядового бойца до начальника заставы. И вот, столько лет отдавший армии, остался я один, раненый и беспомощный, с наполовину расстрелянной обоймой пистолета. Лежу, с часу на час ожидаю, что грохнет дверьми, а в хату войдут те, с кем готов сражаться голыми руками, рвать и душить их, пока хоть немного крови остаётся в моих жилах.

Невеселые мои мысли прервало появление Надежды Наумовны:

– Как ты, болит нога?

– Да, зудит, дергает.

– Полежать тебе нужно. А на улице спокойно, немцев нет. Только в стороне где-то моторы гудят. Ой, да что я тебя заговариваю, голодный небось, возьми, поешь. Задержалась, скот колхозный остался, не поен, не кормлен, пришлось поухаживать. Пей, вот молоко целебное.

Проснулся я на рассвете. Слез с кровати, попробовал шагнуть. Ничего, хоть и болит, но потихоньку идти можно. Как ни уговаривала хозяйка, решил идти: ведь приди в деревню немцы, не поздоровится ей, кто ж поверит в сказку о сыне, когда у «сына» на физиономии написано, что он военный.

– Ну что ж, сынок, с Богом! Немцев пока нет, недавно только несколько солдат прошли от Фаниполя. Будь осторожен, – обняла меня плачущая женщина.

У колхозной конюшни сидело человек восемь и несколько военных, очевидно думали, куда податься.

– Куда, товарищ лейтенант, двинем? Минск, небось, немцами занят, как думаешь?

– Да, занят. Давайте в обход города, с южной стороны на Самохваловичи попробуем.

Те, кто был в военной форме, и несколько штатских со мной согласились, остальные остались. Тем временем дядька-колхозник запряг лошадь, подвёз меня километра четыре до развилки дорог. По дороге к лесу наткнулись на ящик с боеприпасами, кем-то в спешке брошенный, взяли патронов и гранат, и вперед. Сравнительно спокойно удалось нам пересечь шоссейную и железную дороги и севернее Самохвалович выйти к Могилёвскому шоссе.

Немцы из Минска здесь не появлялись. Небольшая группа наших солдат, один из них старший лейтенант, колдует над обедом, к ним и мы приобщились, перекусили, что было в чугуне. Пройдя дальше, увидели, что вдоль дороги сидят усталые беженцы: женщины и дети в основном. Подошёл к одной