Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

– И вам того же. Здравствуйте!

– Куда путь держишь, шкет?

– Да домой стараюсь, сестру, понимаешь, искал в городе, не нашёл. Побродил, пора и честь знать. Старики, небось, проклинают: один сын объявился, да без него картошку, видно, копать придется.

– Ты, может, и документы имеешь?

– А как же, вот справка, сам наш староста Морозов подписал!

Старший, мельком взглянув на справку, будто нехотя выдавил:

– Идите.

Разминувшись, взошёл я на кладки, вдруг слышу:

– Батька, ты что, дурной! Он же хохол, а сам говорит, что на Шкловщину идет!

Уже держа в руке заряженную гранату, приготовившись ко всему худшему, я вдруг слышу резкое:

– А ты сам чей? Волжанин, русак, а почему по белорусской земле ходишь? Не знаешь? Так я скажу: сука ты, бродяга. И ты, и я. Понял, гнида?

Ни ответа оскорблённого труса, ни дальнейшего диалога, я, конечно, не слушал – ноги, видно натренированные за последние месяцы, сами несли к лесу. Лишь порядком углубившись в заросли, смог я хоть немного отдышаться и проанализировать своё поведение. Выводы оказались неутешительными: ещё пару таких вот благодушных походов, ещё одна встреча на кладке не с «бродягами», а с полицаями, и твоя, товарищ «Карпезо», песня спета навсегда.

…Время брало свое. Как-то внезапно вдруг на исходе оказалась и осень 1941 года, сыпет первый снежок, и мои парусиновые туфли просят хорошей каши. Ясно, что пришло время возвращаться назад, к товарищам. Но, как говаривали раньше, скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Прежде чем добраться до «дому», волей-неволей пришлось повидать и пережить многое и, самое главное, снова встретиться с нужными людьми. Вот и в деревне Козлы, возле местечка Тетерино, устроившись на ночлег, продрогший и уставший, едва придремал я на печке по предложению хозяйки, как шестым чувством чувствую: есть в хате кто-то чужой. Тихонько приоткрываю глаза, действительно, черноусый мужчина в фуражке лесника рассматривает моё лукошко, так и сяк поворачивает. Я прямо похолодел: сейчас перевернёт, и упадут к нему под ноги мои замаскированные «трофеи».

– Понравилось лукошко? – говорю первое пришедшее в голову.

Тот, нисколько не удивившись внезапному вопросу, как будто ожидая его, спокойно отвечает:

– Да тяжеловато что-то, намокло, видно?

– Так я и сам намок, обсыхаю.

– Ну, обсыхайте, обсыхайте, мешать не буду. Поговорить с вами хотел, да не подходящий случай.

– Ну чего уж там, давайте побалакаем, коли так, – слезаю с печки и первым делом прибираю к рукам лукошко.

– Так пойдемте в сени, покурим, а то хозяйка с ребёнком от нашего самосада отравятся.

– Вы не наш разведчик случайно? – первым делом спросил мужчина, как только мы скрутили самокрутки.

– А чей это «наш»: немецкий или русский? А если не ваш окажусь, так что, к немцам побежишь?

– Ладно, тогда я вам кое-что скажу, и уж сами решайте, куда вам бежать: к немцам или к полицаям, они тут в Тетерино. Я бывший главный инженер Мозырской ГРЭС, коммунист, здесь в этой деревне родился.

– Ну, так и что, живите себе тихонько, вряд ли немцы станут вас преследовать за то, что вы когда-то были инженером.

– Судя по вашему лукошку, вы-то не собираетесь отсиживаться.

– Смотрю, лукошко мое вам действительно понравилось. Давайте, раз так, знакомиться: Григорий Карпезо, пограничник, старший лейтенант.

– Петр Счеславский, – был ответ. Дальше я уже говорил напрямую:

– И как, Петр, работать будем? Что делать собираетесь?

– Люди надёжные у меня уже есть. Думаю, на первых порах вам информация о фашистах, очевидно, не помешает, будет полезна.

Затем он проинформировал об обстановке, о новых порядках. Условились и о дальнейшей связи, назвав известные уже пароли, и я не без сожаления расстался с приятным этим человеком.

(Взволнованно читаю и встречаю уже знакомые мне по воспоминаниям деда фамилии партизан. Вот и Счеславский! Вижу, как и при каких обстоятельствах формировался костяк будущего отряда, как единодушно белорусский народ отверг предложение оккупантов переметнуться на их сторону, как фактически в первые месяцы войны образовались области преимущественного партизанского влияния. Да не только создавались, но и оставались таковыми долгие годы вплоть до Победы.)

…мы уже твёрдо убедились, что подавляющее большинство населения, бывшие активисты, не собираются сидеть сложа руки, горят желанием в меру сил сражаться с врагом. Отрадно было также узнать, что в деревнях Толочинского, Оршанского, Шкловского и Круглянского районов осело значительное количество солдат и офицеров, которые тайно и самостоятельно связываются друг с другом, начинают налаживать подпольную работу и работу с местным населением. Стало ясно, что в скором времени можно будет приступить к открытой борьбе с врагами. Единодушно согласились, что, пока не выпал большой снег, нужно срочно форсировать сбор оружия и боеприпасов на местах недавних боёв, как нам самим, так и местной молодежи, чтобы хоть на первых порах иметь небольшой запас. Пришло время подумать и о базе будущего отряда. В этом нам, к счастью, повезло: в густом кустарнике сравнительно недалеко от деревни Рогожанка обнаружен был бывший хутор, где сохранился огромный каменный подвал. Скоро подвал был очищен и оборудован в надёжный бункер, скрытно очищен колодец. Как потом пришлось убедиться, место мы выбрали удачное: немцы так и не смогли догадаться, что здесь партизанская база.

Тихим ясным морозным вечером мы возвращались из леса, закончив полностью работу по оборудованию своей первой базы. Изредка по небу проплывали тучи, на мгновение пряталась за ними краснолицая огромная луна. Высоко в небе слышны были звуки моторов. Не могли мы знать точно – то ли это наши лётчики отправляются на бомбёжку тыловых объектов противника, то ли фашистские стервятники несут свой смертельный груз к стенам Москвы, Вязьмы или Можайска. Да и откуда было взяться точным сведениям? Лишь изредка узнавали мы кое-что от бойцов, продолжавших появляться в окрестных деревнях. На веру такие слухи, конечно, принять полностью было нельзя: один, к примеру, убеждает, что Вязьма пала, другой с пеной у рта отстаивает обратное – поди разберись.

В таких вот невеселых раздумьях сидим на скамейке у садика «моей» хаты, покуриваем в рукав. Вдруг все одновременно услышали приближающийся из-за Днепра гул самолета. Первой возникшей мыслью было, что это немец и сейчас на деревню посыплются бомбы. Каково же было всеобщее удивление, облегчение, когда над деревней показался наш тихоход У-2! Самолетик сделал круг над деревней и снова взял курс на северо-запад. «Может, выброска десанта», – мелькнула у меня шальная мысль.

При расставании под Минском товарищ Павлов говорил, чтобы ожидали связных. И как бы в подтверждение моей мысли над молодым леском от самолёта отделяется и летит к земле несколько тёмных предметов. «Точно, десант», –