Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Люди теперь все грамотные, со средним образованием.

— Лицом к лицу со смертью и с высшим лазаря поют…

— Какие-то у вас странные слова, дядя, Вы случайно не из дьячков?

— Я случайно из коногонов.

— Это кто еще такие?

— Мой отец в шахте породу из штреков вывозил. На слепой коняге… Картину «Большая жизнь» не приходилось смотреть? Там еще Андреев с Алейниковым играют. И песню такую поют: «Гудок пронзительный разнесся, народ бежит густой толпой. А молодова коногона несут с разбитой головой…» — жиденьким баском пропел Шапкин.

— Нет, не видел, дядя.

— Меня Василием Фомичом зовут. Ты сам-то кем на лодке служишь?

— Коком, — с нарочитым вызовом ответил матрос.

— Стряпуном, стало быть. Недосол на столе, пересол на холке. Вкусный харч — залог здоровья, портач-кок — отец язвы желудка.

— Вы, наверно, тоже когда-то на флоте служили? — спросил Слава, заметив синенький якорек, выколотый на запястье соседа.

— Было дело, — неохотно ответил на его вопрос Шапкин, в свою очередь, исподлобья приглядываясь к матросу. Помреж еще на рейсовом катере приметил этого молодого морячка, от пытливого взгляда коричневых глаз которого ему стало как-то не по себе.

— Где же вы, если не секрет, плавали?

— Отсюда… — Киношник запнулся, но тут же продолжил: — Из этого коридора не видать.

— А мой отец здесь, на Северном флоте, воевал. На подводной лодке Героя Советского Союза Марусевича. Слышали о таком? У нас в комнате боевой славы есть большой его портрет. Настоящий морской волк: грудь в орденах, борода колечками. На войне уцелел, а погиб нелепо и обидно: пьяный шофер на самосвале врезался в его «Волгу»…

— Марусевич погиб? — Шапкин даже привстал с ящика.

— В позапрошлом году. Отец летал на его похороны. А вы разве тоже знали Марусевича?

— Его каждый моряк знал…

— Мой отец плавал с ним на «малютке» штурманом.

«Ясно уже мне, чей ты сын. Слава-Вячеслав, — с трудом оторвав взгляд от смугловатого лица матроса, подумал помощник режиссера. — И глаза те же самые, колючие, и нос такой же широкий, приплюснутый. — Он вспомнил, как раздувались в гневе закрылки такого же носа. — Вот и началось то, чего опасался, когда согласился сюда поехать…»

— Извини, корешок, устал я с дальней дороги. Старость — не радость. Пойду на койке поваляюсь, пока моя шефиня с начальством объясняется.

Поднявшись по щербатой лестнице в отведенный ему номерок, Шапкин задернул наглухо темные шторы единственного окна, прямо в чем был прилег на нерасстеленную кровать…

Воспоминания приливной волной нахлынули еще в поезде, когда за окном вагона показались лесистые склоны Хибин, такие же величественные, как и три с лишним десятилетия назад. Потом рельсы зазмеились вдоль берега причудливого озера Имандра, до того знакомого, что Шапкин невольно тронул пальцами себя за плечо, словно хотел нащупать там погон со старшинскими лычками.

Не выдержав наваждения, ушел из тамбура в свое купе, забрался на верхнюю полку и попытался заснуть. Но забытье не приходило, а перед мысленным взором одна за другой появлялись картины давно минувших дней. В туманной утренней дымке представился мурманский вокзал, невысокая худенькая девушка с заплаканными глазами, ее вздрагивающие руки он явственно ощутил у себя на шее. Эх, Аннушка, Аннушка… Где же ты теперь? Жива-здорова ли ты, с кем и куда забросила тебя переменчивая судьба? Наверное, ты и по сей день считаешь меня подлецом, но в тот прощальный час я искренне думал возвратиться к тебе, если пощадит война. А потом… потом обстоятельства оказались сильнее меня. За свою тогдашнюю слабость я достаточно наказан, не будь у меня Ванюшки, жизнь давно потеряла бы всякий смысл…

Сына Василий Фомич любил самозабвенно. Тосковал по нему в частых командировках, дважды в неделю навещал в летних пионерских лагерях. В отцовской щедрости не знал предела. Лучший велосипед во дворе — чешский, с никелированными рукоятками тормозов и динамкой к электрическому фонарю на руле — был у его Ванюшки. Хоккейное снаряжение достал для него фирменное, шведское.

«Балуешь ты парня, — пилила Шапкина жена. — Вырастишь из него эгоиста-собственника». Василий Фомич не обращал внимания на ее ворчание. Да и не было причин для беспокойства. Сын рос общительным, компанейским мальцом. Часто, выйдя на балкон, видел Василий Фомич, как на сыновом «чешике» гонял великовозрастный дружок, взгромоздясь на велосипед словно на конька-горбунка. И хотя подмывало отца согнать с седла разыгравшегося верзилу, но Василий Фомич сдерживался, берег Ванюшкин авторитет.

Как и следовало ожидать, от «чешика» вскоре остались одни никелированные обломки. Тогда Шапкин купил сыну отечественный «Орленок» — пусть не так красив, зато покрепче. Заменил нашенской и расколотую шведскую хоккейную каску.

В школе Ванюшка хоть и не блистал успехами, но учился сносно. Каждую субботу без смущения давал родителям на подпись свой дневник. К девятому классу вытянулся, стал на голову выше отца, богатырски раздался в плечах. Сказывалась, видно, дедовская кровь: Фома Евлампиевич Шапкин был известным в старые времена на Каме крючником, мог затащить на горбу по шатким мосткам баржи восьмипудовую бочку сельди.

Вдвоем с Ванюшкой мужественно перенесли обрушившееся на семью несчастье: жена получила тяжелое осложнение после гриппа и скончалась, так и не придя в сознание.

«Ты можешь жениться, отец, — сказал Иван перед призывом в армию. — Я понимаю, мужику в твоем возрасте трудно жить одному. А за меня не беспокойся, служить буду на совесть…» Василий Фомич отвернул тогда в сторону предательски запылавшее лицо. Если бы мог знать сын про то, что мучило отца вот уже четвертый десяток лет…

Теперь, ворочаясь на расшатанной деревянной кровати заполярной гостиницы, корил себя бывший старшина Шапкин за то, что согласился поехать в эти места помощником-консультантом режиссера Ферзевой. Каким-то образом на студии разнюхали о его моряцком прошлом. «Вы должны помочь Карине Яковлевне. Режиссер она способный, но морская специфика для нее — темный лес…» Поначалу он отказывался наотрез, но пристали с ножом к горлу. До самого директора киностудии дело дошло. Пришлось скрепя сердце согласиться. Да и в глубине души надеялся, что годы взяли свое и не осталось в губе Пойменной никого из бывших его военных сослуживцев. Кто осядет насовсем в этакой глухомани? Ведь исстари ходит на Севере невеселая присловица: губ у нас много, а целовать некого…

Размышления Шапкина прервал хлопок двери. В комнату влетела взъерошенная режиссерша.

— Извините, Василий Фомич, я не знала, что вы отдыхаете. Пришла посоветоваться, как нам быть дальше.

— Вы дозвонились на студию?

— Дозвонилась, а толку что? Велели действовать по своему усмотрению.

— Вот и действуйте, — оживился Шапкин. — Вечером будет обратный рейс катера. Заберем свои манатки и домой.

— Вам легко рассуждать: «домой»! — сердито глянула