Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

вспыхнет легкое облачко, и гулкий холостой выстрел растревожит окрестности. И мигом проснется весь маленький поселок. Пряча под косынками нечесаные волосы, выбегут из дверей дощатых бараков женщины, заполнятся дворы матросских казарм…

Шапкин тряхнул головой, отгоняя новое наваждение, повернулся спиной к морю, стал разглядывать постройки городка, оседлавшие горбатыми улицами скалистые склоны. Ныне, появись он сам на пришедшей из-за горизонта лодке, ему бы ни в жисть не узнать прежних мест. Вместо финских домиков и бараков высятся пятиэтажные каменные корпуса, возле них осветительные мачты с неоновыми лампами, Василий Фомич представил, как светло под ними в долгую полярную ночь. А когда-то он со своими корешами спотыкался о кочки в полутемных закоулках, когда пробирались к общежитию в гости к бербазовским девчатам.

Где же стоял тот замшелый почерневший барак с длиннющим холодным коридором и обшитыми мешковиной дверями по обе стороны? Нет, не вспомнить теперь, не представить и милые черты лица той, что обнимала когда-то за шею ласковыми руками. Не сохранилось фотографий, в памяти остались лишь худенькая фигурка, коротко остриженные русые волосы да простое русское имя — Анна. С приближением старости все чаще и чаще стала она приходить и в его сны, и в грустные минуты наяву, мучительно хотелось просить у нее прощения, говоря словами любимого поэта Сергея Есенина, «за все, в чем был и не был виноват».

Постояв еще немного, двинулся Шапкин вниз, наугад по одной из ближних улиц. Улыбнулся, заметив компанию мальчишек, гоняющих мяч в одном из дворов: это в половине-то шестого! Издали настороженно вглядывался в лица редких прохожих, будто опасался кого-то встретить…

В гостиницу воротился только к завтраку. Съел в буфете пригорелую яичницу, запил полуостывшим, буроватым от порошкового молока кофе. Заглянул ненадолго в свой номер и снова спустился в вестибюль. Там в глубоком кресле с ворсистой обивкой сидела Карина Ферзева. Кивнула в ответ на его сухое приветствие, спросила:

— Как отдыхалось на новом месте, Василий Фомич?

— Я в чужих углах не сплю, а маюсь, — буркнул в ответ Шапкин.

— Зато я прекрасно выспалась и еще больше уверилась, что мы сюда не зря приехали.

— Ну что ж, надейтесь…

Через входную дверь боком протиснулся Сергей Старков с противогазом на боку и сине-белой повязкой на левом рукаве кителя. Вскинул руку под козырек, представился:

— Распорядительный дежурный командного пункта старший лейтенант Старков!

— Невоеннообязанная Ферзева! — поднялась с кресла и сделала шутливый книксен Карина.

— Вольно! Можете сидеть!

— А что значит распорядительный дежурный? — поинтересовалась Карина.

— Старший кто куда пошлет, — вставил насмешливую реплику Шапкин.

— Вы, оказывается, все знаете, Василий Фомич, — глянул на него Старков.

— Все не все, а кое в чем смыслю. Вот, к примеру, что у вас в противогазной сумке? Наверное, мыльница, бритва, полотенце, губная гармошка?

— Смотрите, какой вы ясновидец! Только почему губная гармошка?

— Баян не поместится.

— Ага, сообразил, — усмехнулся Старков. — Вы намекаете на мою профессию. Представьте себе, она меня вполне устраивает.

— Еще бы! Про таких, как вы, еще в мое время частушку сложили. — Шапкин пропел, нарочито растягивая слова:

Мы — де-ети моря, сидим на су-уше,

Гля-ядим на волны

И бьем баклу-уши…

«И чего этот дед ко мне цепляется?» — подумал Старков, но заставил себя беззаботно улыбнуться:

— Ну точно про меня!

Карина осуждающе посмотрела на Шапкина.

— Не место красит человека, Василий Фомич, — сказала она, поднимаясь с кресла. — Кстати, наша с вами профессия тоже не из самых героических.

— По Сеньке и картуз, Карина Яковлевна.

— А вы напрасно так говорите, — возразил Старков. — Фронтовые кинооператоры шли вместе с атакующими цепями, выходили в море на подводных лодках. Многие сложили головы. Зато оставили для потомков живые мгновения истории.

— Вот видите, Василий Фомич? А вы — картуз… Скажите, Сергей Ильич, — обратилась она к Старкову, — район еще не открыли?

— Пока нет.

— И катера на Большую землю не будет?

— Разумеется, нет. Мичман Лобанов сейчас обеспечивает водолазов.

— Чем обеспечивает? Продуктами и водой?

— Водички у водолазов без того хватает, — насмешливо покосился в сторону Ферзевой Шапкин. — Им больше всего воздушок нужен. Да еще чтобы какая-нибудь шальная посудина ненароком не подлезла.

— Вы, Василий Фомич, не иначе как в охране водных районов служили? — спросил Старков.

— Ошибаетесь, старлей! Я-то как раз был подводником.

— Выходит, мы с вами коллеги!

— С какого такого боку? — язвительно прищурился Шапкин. — В краснофлотском клубе я только кинофильмы смотрел.

— Ах да, я же из баклушников, — дурашливо потряс головой Старков, потом обратился к режиссеру: — Карина Яковлевна, через два часа я сменюсь, тогда к вашим услугам. А пока, простите, труба зовет!

В два прыжка одолел Сергей ступеньки парадного входа гостиницы, обернулся на весело алевшие под солнцем окна. «Ну и язва этот помреж. Так и норовит за самое больное…» Но обиды на Шапкина не было в его душе. Невесть почему тот даже напомнил ему отчима Валерьяна Самойловича…

Отец умер еще до того, как научился Сергей выговаривать слово «папа». Остались после него два ордена, несколько медалей да пяток пожелтевших фотографий в семейном альбоме. Награды лежали на розовой бархатке в коробке из-под монпансье. Правда, когда мать попросила десятилетнего Сергея отыскать какую-то справку в сумке, где хранила свой архив, он обнаружил нечаянно еще одно напоминание об отце. На гербовом бланке стоял заголовок «Свидетельство о смерти». «Старков Илья Гаврилович, — было вписано корявыми буквами, — скончался 18 июня 1958 года от ран, полученных на фронтах Великой Отечественной войны». А в самом низу на белом поле стандартного бланка тем же почерком было выведено: «Вечная слава герою!» Видимо, не сдержал своих чувств секретарь Юрминского сельского Совета, когда выписывал скорбный документ.

«Кем был отец на фронте, мама?» — спрашивал Сергей.

«В артиллерии вроде бы, но точно не знаю. Мы поженились далеко после войны, да и прожили вместе всего ничего. Тебя Валерьян Самойлович выпестовал, ночей возле твоей люльки не спал. Он и есть тебе настоящий отец…»

Но если свидетелем разговора оказывался отчим, то поправлял вечно сползавшие на кончик носа очки и деликатно вставлял:

«Илья воевал в гвардейских минометных частях, Тося. Был командиром боевой установки, то есть «катюши».

Все трое: отец, мать и отчим — были земляками. Правда, мать родилась лет на десять позже обоих своих мужей, А они учились в одном классе сельской школы. В той самой деревне Юрминке, где похоронен отец. Веку отцу было отпущено всего тридцать четыре года. Отчим же на фронт не попал из-за врожденной близорукости. Без очков он становился до нелепости беспомощным, только растерянно улыбался и тер пальцами переносицу.

Обо всем этом