Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Ты прекрасна… Но туда не принято приводить жен. То святой мужской союз. Ты не думай, там не будет никаких женщин, я могу тебе поклясться…

— Разве помогут клятвы, если не будет доверия?

— Ты у меня не только самая красивая, ты самая умная! — Подхватил ее на руки и закружил по комнате.

Нет, у нее не возникло противного и пакостного чувства ревности, однако до самого утра она так и не сомкнула глаз.

Компанейские вечера и бдения у Вадима не были такими уж частыми, чтобы возникли подозрения, но однажды, далеко за полночь, он вернулся не один, а с товарищем, нестарым еще и довольно представительным мужчиной.

— Ты с ним поласковей, — украдкой шепнул муж. — Очень нужный для нас с тобой человек.

Юлий Юрьевич Берсамов оказался человеком колючего ума, внимательным и остроумным собеседником. Его задиристые шутки напрочь развеяли остатки сна. Карина даже не сразу заметила, что поднабравшийся Вадим ушел из кухни-гостиной в комнату-спальню. Гость же почти не пил, лишь для виду пригубливал свою рюмку.

— На том нелегком поприще, милая Карина Яковлевна, которое вы выбрали, трудно пробиться в одиночку, — сказал он, целуя ей руку в прихожей. — Я мог бы и над вами взять шефство, как уже несколько лет шефствую над вашим драгоценным супругом… Но только если вы будете хоть чуточку благосклонны ко мне…

Она тогда ни о чем не стала расспрашивать проспавшегося к обеду Вадима. Решила все узнать сама. Потому и приняла вскоре приглашение Берсамова провести вечер в загородном ресторане.

Юлий Юрьевич привез ее в «Иверию» — придорожный ресторан на Можайском шоссе возле тихого поселка Голицыно, опоясанного прудами и поросшими ивняком болотами.

— Подскочите за нами после десяти, — сказал он шоферу такси. — Вот вам задаток на обратный рейс.

В просторном зале с мозаичным панно на задней стене, созданном по старогрузинским мотивам, со стилизованными под антиквариат картлийскими светильниками лениво прохаживались русские официанты, обслуживая немногих посетителей.

Берсамов заказал изысканный стол. Сам же ничего не ел, крохотными глоточками отхлебывал чудесный коньяк «Сакартвело», зато говорил почти без умолку, оставляя Карине роль слушательницы. Она же, наоборот, осушила для храбрости несколько рюмок, беззаботным смехом поощряла его остроты, хотя ум держала сторожко, выбирая момент для решительного объяснения.

И когда такой момент наступил, спросила, охладив пыл Берсамова трезвым взглядом:

— Скажите, Юлий Юрьевич, мой муж вам многим обязан?

— Начистоту? — пригасив усмешку, сказал тог.

— Этого только я и хочу…

— Ну что ж, карты на стол. Если бы не я, никто и и никогда не увидел бы в титрах фамилии Вольдемара Евлахова. Никто бы не стал перекраивать и пробивать его беспомощные сценарии. Ум у него цепкий, но профессионализма, увы, очень и очень не хватает…

— Так я и думала.

— Что вас тревожит, милая Карина Яковлевна? Если он даже узнает о наших с вами, ну назовем их близкими, отношениях, он не станет конфликтовать. Это не в его интересах, поверьте мне.

Назавтра, собрав свой чемодан, Карина вернулась в студенческое общежитие-Усилием воли Карина отбросила прочь шелуху воспоминаний. Ждать дольше возвращения Старкова становилось бессмысленным. Она вышла на улицу. По-прежнему вовсю светило чуть приспустившееся к горизонту солнце, трепетали под ветерком серебристые листья березок на жиденькой аллейке. Ветер дул с моря. Карина с удовольствием вдыхала остро пахнущий водорослями и свежей рыбой воздух, не торопясь шла в сторону гостиницы. Почти возле самого КПП едва не столкнулась с Шапкиным. Увидев ее, тот в замешательстве остановился.

— Вы передумали уезжать, Василий Фомич? — обрадованно спросила Карина. — Вот и хорошо!

— Ничего хорошего, — сердито буркнул Шапкин. — Рейсовый катер отменили. Какая-то умная голова закрыла прибрежный район.

— Каким образом закрыли? — не поняла она.

— Обыкновенно, как амбар, на висячий замок.

Уловив в его словах насмешку, Карина посуровела.

— Ну что ж, сегодня закрыли, завтра откроют, — сказала она. — Только вас-то как прикажете числить, вольноопределяющимся или при исполнении?

— Как вам будет угодно. Лично мне все равно.

— Зато мне не все равно. Вас же включили в мою группу в качестве помощника-консультанта. Какой вот сейчас был сигнал?

— Отбой учебной тревоги.

— А что за пестрый флаг висит вон на той мачте?

— Там два флага. Они предупреждают, что в бухте идут водолазные работы.

— Спасибо. Для меня все это пока — китайская грамота.

— На здоровье. Я сам уже многое успел перезабыть…

Глава третья

Василий Фомич Шапкин пробудился среди ночи. Тяжело дыша, вскинулся на кровати, потом сел, опустив на пол босые ноги. Приснилось ему, будто захлебывается он в узком лазе под железной палубой кормовой надстройки. Сон был таким пронзительным, что запомнились даже звуки: рев моторов пикировщика, змеиный шип воздуха из-под кингстонов, гулкий водопад в балластных цистернах… Жуткое воспоминание далеких военных лет.

Тогда, в сорок третьем, самолеты не прилетели, пока они с трюмным старшиной Махориным меняли прокладку газовой захлопки дизеля. Но в голове его, в такт глухим ударам кувалды, горячей окалиной вспыхивали слова командира лодки Марусевича: «Я предупреждаю вас, товарищи, что добровольцы идут на смертельный риск. В случае появления вражеской авиации буду вынужден немедленно погрузиться».

Что толкнуло тогда Шапкина вызваться в помощники Махорину: шахтерский гонор либо общий порыв экипажа — теперь судить трудно. Но только, оказавшись в тесной, окатываемой ледяными волнами надстройке, он впервые почувствовал тоскливый, выворачивающий душу ужас. Машинально подавал он инструменты напарнику, а сам ждал рокового звука самолетного мотора. Наверное, именно в те минуты появились в его шевелюре седые нити.

Месяц спустя начальник политотдела вручал им с Махориным ордена Красного Знамени. Когда каперанг стал прикручивать к его форменке боевую награду, Шапкин зарделся от неловкости. Если бы знали все присутствующие, в каком состоянии совершал он свой подвиг…

Прошлепав к окну, Василий Фомич попытался зашпилить булавкой две плотные занавески, в щель между которыми снаружи пробивался прозрачный, почти дневной свет. Затем лег снова, но забыться так и не смог. В шестом часу поднялся окончательно, оделся и спустился в вестибюль гостиницы. Дежурная администраторша сердито заворочалась на раскладушке: «Кто там шастает ни свет ни заря?» Клацнув замком тяжелой входной двери, Василий Фомич выбрался на улицу.

Со взлобка хорошо было видно подернутое легкой дымкой море, над которым застыл ярко-оранжевый солнечный диск, С каким-то тревожным волнением разглядывал Шапкин синюю кромку горизонта, ожидая, что вот-вот появится на ней темное, словно кофейное зернышко, пятно. Потом станет быстро увеличиваться в размерах, вытянется в полоску, над ней вырастет бородавчатый бугорок рубки. Лодка войдет в бухту, над ее носовой надстройкой