Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

Сергей узнал не сразу. Помнить себя стал в деревне Долгушино, что находится в трехстах километрах от Юрминки. Отчим увез их с матерью вскоре после свадьбы. Здесь одна за другой появились на свет две сестренки — Дуська и Люська.

Колхозного бухгалтера уважали. Когда Сергею доводилось шагать вместе с отчимом по сельским улицам, со всех сторон раздавались приветственные возгласы: «Доброго здоровьичка, Валерьян Самойлович! Гуляете, значится, с сыночком?» — «Приветствую, Самойлыч! А погодка-то ноне на славу!» Но Сергей быстро охладел к отчиму с той поры, как узнал о настоящем своем отце-фронтовике. Обидно было видеть Валерьяна Самойловича в праздничные дни с простеньким значочком на лацкане шевиотового пиджака. «Хоть бы папкины награды пришпилил, — злился Сергей. — Все бы перед людьми не стыдно…» Сам он в канун каждого праздника вынимал из жестянки отцовские медали, драил их до блеска зубным порошком и содой.

Однажды, это было в начале мая 1968-го, Валерьян Самойлович пришел из правления возбужденным, что редко с ним случалось.

«Два дня на сборы, — сказал он. — Поедем в Юрминку».

«Ладушки, ладушки! — запрыгали обрадовавшиеся сестренки. — Едем в гости к бабушке!»

«Я не смогу, Валерьян, — вздохнула мать. — Работы по дому уймища, да и нездоровится мне…»

«Очень жаль, Тося, — снял очки и потер пальцами переносицу отчим. — Хотелось всем вместе».

«И я не поеду», — заявил Сергей из солидарности с матерью.

«А вот ты напрасно упрямишься, — водрузил очки на место Валерьян Самойлович. — Тебе-то в первую очередь следует поехать».

Юрминка оказалась приличным, в несколько улиц селом, раскинувшимся в излучине небольшой, но шустрой речки Юрмы. Когда шли от автобусной остановки через потемневший от времени деревянный мост, Сергей перегнулся через перила, глянул на приветливо журчащие через камушки струи, и у него непривычно защемило в груди.

«Пескарей у нас в Юрме тьма-тьмущая! — рассказывал детям Валерьян Самойлович. — А гольянов — того больше. Мальчишками мы, бывалоча, рубашонками их ловили!»

Люди, попадавшиеся навстречу, останавливались, удивленно всплескивали руками:

«Никак Валерьян Стружников? А это все ваши детки? Родные места попроведать приехали? Мир вашей семье!»

Бабушка Прасковья, мать отчима, полквартала бежала к ним от своей избы, отирая лицо холщовым передником. Была она еще не очень старой женщиной, высокой и сухой. Дужки круглых очков, чтобы не сваливались, скрепила она на затылке бечевкой.

«Люсечка, Дуняша, Сереженька! — заголосила она, обнимая внучат. — Вот вы какие у меня баские стали! Чего ж так долго ты не привозил их, Янышек? — повернулась она к сыну. — Все мое сердечишко истомилось…»

Кушаний бабушка Прасковья насобирала полное застолье. Тут и вкуснящий суп с куриными потрошками, и шанежки со сметаной, и румяные пирожки с маковой начинкой, и сладкие морковные паренки.

«Ты бы переезжала к нам насовсем, бабуся, — сказала не по годам рассудительная шестилетка Дуська. — Тогда бы мы всегда так вкусно ели».

«У меня еще силенка в руках есть, внученька. Да и хозяйство пока не захудалое. Не время мне еще кусок из чужих рук выглядывать. Вот лучше бы вам на родимое подворье воротиться. Обидели люди вашего тятеньку когда-то зазря, только напраслина, как поганый гриб, долго не живет…»

«Зачем вы, мама! — попытался урезонить ее Валерьян Самойлович. — Чего еще они понимают!»

«Не разумом, так сердчишками почуют. В те поры ты жмыхом, который маслозавод отходами в овраг сваливал, не токмо колхозный, но и селянский скот от падежа уберег. А начальство городское, что с должности тебя сняло, разве оно в бедах крестьянских что-нибудь разумело? Да и ты хорош гусь, сразу шапку в охапку — и в чужие края…»

«Не надо, мама, прошу вас!» — взмолился отчим, а пасынок впервые за последнее время другими глазами посмотрел на него. Ни о чем таком он и представления не имел.

Назавтра всем гамузом пошли за околицу, в светлую березовую рощицу, в которой тихо затенилось сельское кладбище. За некрашеными тесовыми оградками больше было темных от времени крестов, лишь ближе к краю стояли высокие пирамидки со звездочками. Такую же увидел Сергей и на отцовской могиле. Она была ухоженной, добела оструган штакетник, ровно обрезаны кусты сирени, из набухших почек которой проклевывались зеленые язычки.

«Кусты-чать я снова прореживала, чтобы памятник не заглушали, — поправила черный платок бабушка Прасковья, — оградку надысь ребятишки из нашей школы поскоблили…»

«Здесь и лежит Сережин папа? — спросила присмиревшая Дуська. — Его на войне убили?»

«Да, доченька, его убила война», — ответил ей Валерьян Самойлович.

«Ты, внучек, хлебушка-то на могилку покроши, — посоветовала бабушка окаменевшему в неловкой позе Сергею. — Пташки прилетят, наклюются досыта и почирикают, все папане твоему веселее будет. И слезы-то в себе не держи, волю им дай — и на душе светлее станет…»

Только слезинки не проронил тогда Сергей, настоящее понимание горечи утраты пришло к нему гораздо позже. На скопленные за первый год офицерской службы деньги он заказал памятник из черного мрамора, привез в Юрминку и поставил на могиле отца. Первый мраморный обелиск на скромном сельском погосте…

Старков поправил сбившуюся к животу противогазную сумку, прибавил шагу. Навстречу ему шел, что-то вполголоса напевая, плечистый здоровяк мичман.

— Здравия желаю, Сергей Ильич! — улыбчиво гаркнул он, вскинув руку под козырек фуражки.

— Добрый день, Богдан Маркович. Откуда и куда путь держите?

— Знамо откуда — с-пид воды! Четыре раза булькал, дюже соскучился по дому, по ридной теще, а еще сильнее по жинке с донюшкой…

Сергей давно знал манеру мичмана Чернобая говорить в обиходе на «ридной мове» — чтобы не забывалась украинская речь, Зато на палубе водолазного бота он объяснялся и с начальниками, и с подчиненными на чистейшем русском. Видать, поэтому в украинские фразы его незаметно вкрапливались русские слова.

— Сложное задание было?

— Стажеров тренировали. Они пока возле нас, бывалых водолазов, по дну ходят, как щенки на поводках!

— Способные хлопцы среди них есть?

— Неспособных под воду не берут, Сергей Ильич! — хитро улыбнулся мичман. — Кой-кого уже взял на заметку. Один чечетку на дневальстве бацал. Отвалил ему два наряда вне очереди и на репетицию ансамбля пригласил. Другой голосище выказал, гаркнул так, что всех чаек над бухтой поднял. Укорот ему сделал и к вам в клуб заглянуть посоветовал…

Когда разошлись, Старков не утерпел, обернулся и глянул вслед ведущему солисту своего танцевального ансамбля. Трудно было поверить, что этот могутный и грузноватый с виду водолаз летал по сцене словно цирковой эквилибрист. Не замечали удивленные зрители, как постанывают под ногами лихого плясуна прочные дубовые доски. Покорял Богдан Маркович отчаянным своим темпераментом даже строгих членов жюри общефлотских смотров художественной самодеятельности.

Глава четвертая

В обеденный перерыв Анна Павловна Молчанова выкроила времечко, чтобы