Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Обыкновенно — Нюрой!

— Аннушкой, значит! Аннушка, Аннушка, Аннушка-подружка, сколько мы с тобою провели минут!.. Помните, такую песню Леонид Утесов до войны пел?

Она отрицательно покрутила головой, опустила глаза, стесняясь этого ловкого, красивого моряка. «Пригож, да не моего поля ягода, — думала с грустинкой. — Куда мне с моей семилеткой да в командирские сударки…» — К новому величанию командиров — офицеры, появившемуся совсем недавно, в заполярном гарнизоне пока еще не привыкли.

Анюта даже обрадовалась, когда на следующий танец, опередив бойкого старшего лейтенанта, ее пригласил худощавый русоволосый старшина второй статьи с орденом Красного Знамени на груди.

Этот партнер танцевал молча, плотно сомкнув тонкие губы, так что рот превратился в розоватую полоску. Несколько раз наступил ей на носки полуботинок, но не извинялся, а только отчаянно тряс головой. «Тоже мне, танцор берложный…» — потихоньку злилась Анюта.

Старшина не проводил ее к прежнему месту, а увел в противоположный угол зала и тут только заговорил:

— Не пара тебе, девка, этот хлыщ старлей… — процедил он сквозь зубы.

— А твое какое дело? — грубостью на грубость ответила Анюта. — Или я тебе чего должна?

— Мне ты ничего не должна, но и ему нужна только для того самого…

Она едва утерпела и не отвесила нахалу звонкую затрещину лишь потому, что обезоружил ее необычный, с какой-то печалинкой взгляд старшины. Как-то не по себе стало ей от этого внимательного взгляда.

— Я смотрю, куда же вы, Аннушка, запропастились! — приветливо улыбался подходивший к ним кареглазый Костя. Увидел рядом с ней старшину, осекся: — Так это ты, Василь, девушку умыкнул?

— Как видите, — неприветливо буркнул тот. В этот момент снова заиграл оркестр, и дирижер объявил дамский танец. Анюта кивком пригласила соседа.

Почувствовала, как вздрогнула его рука над ее ладонью, как благодарно ожили глаза старшины. Так и протанцевала с ним весь праздничный вечер, а старший лейтенант Шлепаков больше к ним не подошел. Впрочем, фамилию его Аннушка узнала позднее.

Вася Шапкин провожал ее домой, подруга Ольга приотстала где-то с веселым своим ухажером, кудрявым мичманом Севой. И тут Вася неожиданно разговорился, поделился своей бедой: мать с младшим братишкой остались под немцем в Донецкой области, может, уже сгинули, оставив его одного-одинешенького на этом свете.

Анюта сама рано познала сиротскую долю, воспитывалась в семье дядьки, где ее хотя и не обижали, но и не шибко холили. Хлебнула досыта всякой деревенской работенки: чуть свет коровушку подои, поросям барды налей, скотинку в стадо выпроводи и хлев после нее прибери. С той поры и поселилась близко к сердцу жалость ко всем, кого обездолила судьба. Даже мимо тощей бездомной собачонки не могла пройти равнодушно.

Вот и тогда захотелось Анюте приласкать угрюмого парня, согреть его заледеневшую до срока душу. И сама не заметила, как полюбила присушливой первой любовью.

Но быстро пришел конец их редким свиданкам. Подводная лодка ушла в боевой поход, и не у кого было справить весточку о милом дружке. А тут еще зашелестел по базе из уст в ушко темный слушок, что погубили фашистские охотники одну из наших «малюток», но какую — никто не знал. «Нет, не может быть! Жив Вася-Василек, чую, что жив!» — противилось Анютино сердечко. И верно, воротился вскоре домой старшина Василий Шапкин, исхудавший до того, что проглядывали скулы сквозь натянувшуюся кожу. Ничего не отвечал на ее расспросы, лишь досадливо хмурился. Сообразила, что несладко было ему там, в стылой пучине, между жизнью и смертью. Поняла его состояние и еще пуще пожалела…

Так минул год тоскливых ожиданий и радостных встреч. Уже покатилась назад с горы проклятущая война. Реже стали наведываться в губу Пойменную фашистские самолеты, от бомб которых синь-порохом занимались старые деревянные дома. Успела и Анютин барак спалить шальная зажигалка, оставив ее в одном ситцевом платьишке да в стеганой телогрейке. Но не горевали в ту пору о сгинувшем скарбе, только бы уцелеть, а добро — дело наживное. Радовались близкому концу военного лихолетья, который уже просвечивался первым долгожданным лучиком солнца после долгой полярной ночи.

Неизбывен в памяти и тот день, когда пришла из последнего похода Васина лодка. Анюта выбежала на утес, где уже сгрудилась горстка командирских жен, и видела, как швартовалась к санитарному пирсу «малютка» с искореженной надстройкой, оборванной напрочь антенной. С захолонувшим сердцем провожала взглядом носилки с закутанным в одеяло человеком, которые осторожно снесли по трапу на причал. После узнала, что тяжело ранило штурмана старшего лейтенанта Шлепакова, того самого кареглазого Костю, что приглашал ее на танец в праздничный вечер и ласково называл Аннушкой.

Несколько дней стояла лодка в базе, а Вася все не приходил. Потом заявился среди ночи угрюмей обычного. Не таял в жарких ее объятиях, курил одну за другой махорочные папиросы.

«Что с тобой, Васенька?» — спросила она.

«Худо мне, Анюта, ох как худо!» — ответил почти со стоном. И ничего больше не сумела она добиться.

А два месяца спустя проводила суженого на Черноморский флот. Думала, ненадолго расстаются, а оказалось, что навсегда…

— Парня моего не хочешь поглядеть, Анюта? — прервал затянувшееся молчание Шапкин. Достал из кармана бумажник, вынул из него фотографию. — Ишь, какого орла вырастил! — сказал с гордостью.

— Славный мальчишечка, — разглядывая снимок, улыбнулась Анна Павловна. — Губы тонкие, твои, Вася, брови тоже, как у тебя, вразлет, а вот глаза, верно, мамкины.

— От девок отбою нет. Сами в невесты набиваются.

— И этим в тебя пошел. Что ж, в Москве женихов не хватает? Пускай девчата к нам на Север едут, здесь не заневестишься, — говорила с усмешкой, грустно думая про себя: «А ведь могли у этого парня быть и мои глаза…» — Сам-то на ком женат, Вася? Верно, на артистке?

— На врачихе. Женился по необходимости: ленинградская прописка потребовалась. Потом обменяли квартиру на Москву.

— В народе говорят: стерпится — слюбится. Привычка, она, Вася, счастье заменяет.

— Только невкусная замена, вроде ячменного кофе. А жену я два года назад похоронил.

— Бедная женщина… Ей бы теперь только жить да радоваться. К нам-то надолго в гости?

— Нагостился уже. Уйду обратно с первым рейсовым катером.

— Чего же так?

— Всю жизнь не люблю ждать да догонять. Пусть моя начальница одна тут ума набирается, — язвительно усмехнулся Шапкин.

— Чем она тебе так насолила, Вася?

— Характером не сошлись, — поднялся со скамьи Шапкин. — А если по правде сказать, надоело мне у кого попало в шестерках бегать…

Глава пятая

Старшего матроса Вячеслава Шлепакова временно определили вестовым в кают-компанию. Но без офицеров с подводных лодок она почти пустовала, потому большую часть времени проводил