Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

прирожденным командиром, мечтал водить по морям целые соединения, а самому не удалось даже кораблем покомандовать. В конце войны его тяжело ранило, и после выздоровления его списали на берег, назначили преподавателем военно-морского училища. Выбрал отец кафедру тактики, потому, может, что хоть на картах, но доводилось ему руководить морскими «сражениями». Горько шутил иногда, величая себя «кафедральным флотоводцем».

Зато как гордился отец своими учениками! Приходил домой веселый, будто именинник. «Ты представляешь, Соня, — говорил матери, — Ванюшка-то Черкашин, он у нас в пятидесятом выпускался, уже бригаду получил! Вот-вот адмиральские погоны наденет! А я тогда еще говорил, что этот парнишка далеко пойдет!»

Бережно хранил отец фотографии почти всех своих «крестников». «Нашему первому флагману» — прочел на обороте одной из них Слава, едва научившись складывать слоги в слова. «Папа, что такое первый флагман?» — спросил отца. «Это человек, который ведет за собой остальных, сынок», — ответил тот. «Значит, ты этих всех-всех вел за собой?» — «В какой-то степени да, только не я один, а все преподаватели училища». Отец всегда говорил со Славой серьезно, будто со взрослым, никогда не подсюсюкивал, подлаживаясь под детскую речь.

Едва ли не с пеленок стал он закаливать сына. Обтирал по утрам холодной водой, зимой — снегом, который нагребал с балкона. А в первую школьную зиму он привел сына к квадратной проруби на Неве, вокруг которой сгрудились одетые в теплые пальто, шарфы и шапки зеваки. А между ледяными кромками в окутанной сизым парком воде плавали товарищи отца — «моржи». Славе стало даже чуточку жутковато, когда отец в одних плавках шел к проруби по хрустящему насту, было пятнадцать градусов мороза с колючим свежим ветерком.

Позднее Слава узнал, как разгневалась лечащий врач отца, проведав о зимних «шалостях» своего пациента. «Вы с ума сошли, капитан первого ранга Шлепаков! С пробитым легким да в ледяную воду! Вам что, жить надоело?!» — «Жить я очень хочу, Людмила Константиновна, — улыбался отец в ответ. — Потому и полез в прорубь!» — «Это только в сказках Иваны-дураки в кипятке не свариваются и в прорубях не коченеют! Но вы-то интеллигентный человек, кандидат наук, вам-то зачем людей смешить?» — «Люди не смеются, а завидуют нам, Людмила Константиновна».

Всего-навсего через пару лет врачу пришлось подписать капитуляцию. «Ваша взяла, Константин Андреевич! — воскликнула она, просматривая свежие рентгеновские снимки. — Уплотнение возле рубца на правом легком рассосалось бесследно. Теперь вам можно давать плавсоставскую категорию годности». — «Благодарю вас, Людмила Константиновна, жаль только вот, что поздновато смилостивилась ко мне ваша медицина. Видно, прорубью и закончится мое плавание…»

Слава Шлепаков стал одним из самых юных «моржат» в оздоровительной секции зимнего плавания. Когда, уже десятиклассником, оформлял приписную карточку в районном военкомате, председатель отборочной медицинской комиссии одобрительно произнес: «Этого парня можно даже в космонавты!» — «Нет, я хочу во флот!» — возразил будущий призывник…

«И все-таки что же произошло между отцом и этим занудливым киношником?» — вернулся мыслями в сегодняшний день Слава. Он бесцельно брел вдоль березовой аллейки. Подняв голову, увидел неподалеку мужчину и женщину. Приглядевшись, узнал начальника матросского клуба старшего лейтенанта Старкова, а рядом с ним приезжую режиссершу. Чтобы не попасться им на глаза, поспешно свернул в сторону.

Еще на катере приглянулась ему начальница киношников. Все в ней было необычно броским, начиная с имени. Затаясь возле брезентового обвеса катерной надстройки, тайком любовался Слава тонкими чертами ее лица. «Интересно получается в жизни, — думал он. — Отвалит одной-единственной столько прелестей природа, что с лихвой хватило бы на десятерых…» И как было обидно Славе, когда, знакомясь, она глянула на него снисходительно-вежливым взглядом, каким взрослые смотрят на подростков. Зато совсем по-иному глядит она на Сергея Ильича.

Глава седьмая

Василий Фомич Шапкин неторопливо спускался вниз по крутой, выдолбленной в скалах тропинке, ведущей к причалу вспомогательных судов. Замечал про себя, что короткий путь остался прежним, а вот сам причал стал другим: вместо обшитых сверху тесом, вздрагивающих на волне понтонов выстроен капитальный бетонный пирс. У его основания прохаживался вахтенный.

— Вам кого, товарищ? — окликнул он Шапкина.

— Я только выяснить хочу…

— Простите, ваши документы, — вскинул руку под обрез бескозырки матрос. Шапкин протянул паспорт и командировочное удостоверение.

— Так, ясно! — повеселел вахтенный. — Кинохроника пожаловала. Может, и нас вниманием обласкаете? Мы, водолазы, люди интересной, рисковой профессии!

— Это вы нашей режиссерше скажите, — ответил Шапкин. — Моя командировка закончилась…

— Есть у нас, к примеру, старшина команды мичман Чернобай Богдан Маркович, — не обратил внимания на его реплику бойкий вахтенный. — Лучший водолаз флота! В мирное время боевым орденом награжден!

— Чем же он так отличился?

— Героизм проявил, да еще какой! Жизнью рисковал. Только вы про это про все у него самого порасспрошайте. Он сегодня здесь, дежурит по дивизиону. Возьмите у него интервью.

— Кому надо, пусть тот и берет, — криво усмехнулся Шапкин. — Лично мне недосуг, до дому надо добираться.

— Тогда освободите причал, гражданин! — набычившись, рявкнул вахтенный так, что из дежурной рубки выглянул на его голос мичман Чернобай.

— Ты на кого так орешь, Сидоркин? — строго спросил он.

— Да вот, шляются тут всякие…

— Цыц, Микола! — узнав Шапкина, приструнил матроса мичман. — Сначала разберись, а после власть употребляй. — Сам заторопился навстречу гостю. — День добрый, Василий Фомич! Каким ветром до нас?

— Да вот хотел узнать, рейсовый катер на Большую землю нынче будет или нет. А этот меня чуть не взашей.

— Ну-ка, Сидоркин, ходи сюда! — позвал мичман отошедшего подальше вахтенного и, когда тот приблизился, сгреб могучей лапищей за ворот бушлата. — Проси, байстрюк, прощения сейчас же!

— За что, товарищ мичман? — попытался вырваться матрос.

— За то, что фронтовика грубым словом обидел. Винись, тебе говорят!

В это время из рубки донеслись каркающие звуки ревуна. Чернобай расслабил руку, и Сидоркин, пользуясь моментом, попытался улизнуть.

— Ты куда это?

— Телефон же звонит, товарищ мичман! — обернулся на бегу вахтенный.

— Так про что вы пытали, Василий Фомич?

— Про рейсовый катер…

— Про то надо у самих катерников выяснить. Их дежурка вон там, впереди нашей УТП, — показал рукой Чернобай.

— Впереди чего? — посмотрел в указанном направлении Шапкин.

— Впереди учебно-тренировочного плавсредства, — пояснил мичман. — Идемте, я вас провожу.

Метров через двести они поравнялись с порыжевшим от ржавчины, ерошившимся пластами отставшей краски остовом корабля.

— Постойте же! — дернул провожатого за рукав Шапкин. — Ведь это подводная лодка!

— Допотопной постройки. Но выносливая, старушка: который год топим ее и со дна вызволяем, тренируем молодежь, а она все терпит.

— Можно на нее поближе взглянуть? — дрогнувшим голосом попросил гость.

— Дивитесь сколько надо. Техника не дюже секретна! — рассмеялся Чернобай.

Шапкин спустился к самому привальному брусу, о который