Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

Конечно, память!　

В ней мои мосты　

В грядущий день.

Юрий Воронов

Мы опаздывали и к Себежу подъезжали, когда было далеко за полночь. Метель, разыгравшаяся в начале нашего пути, стихла. Но лес еще знобило от сквозного ветра. Свет фар рассекал лесной массив надвое. Окрест было тихо и белым-бело. Ехали мы молча. Каждый был погружен в свои думы.　

— Смотрите, смотрите, — неожиданно воскликнул сержант Николай Куренков, водитель нашего «газика», — костер! Видите? Слева.　

Костер зимней ночью в глухом лесу — это было столь необычно, что я попросил остановить машину. Недалеко от дороги, на крохотной полянке, у небольшого яркого костра спиной к нам стояли два человека. И пели. Голоса были женские. До нас долетели слова:　

Белым снегом, белым снегом　

Ночь метельная ту стежку замела…　

Что-то чарующе-колдовское было в том, как исполняли песню незнакомки: и накал сильной страсти, и непреоборимая грусть о минувшем, и теплившаяся надежда на то, что не все еще потеряно. Когда песня погасла, мой спутник, ректор Великолукского педагогического института Марго, зябко повел плечами и промолвил:　

— Вот так и жизнь, как метельная ночь, все своим снегом заметает.　

— Так-то уж и все, Владимир Иванович? — возразил я. — Неужто и ваших партизанских троп «след знакомый затерялся вдалеке»?　

Марго не ответил. Мы подошли к костру. Хозяевами его оказались две девушки — Валя и Маша, возвращавшиеся домой после вечеринки в соседнем селе.　

— Может, вас подвезти домой? — предложил я.　

— Спасибо. Мы не торопимся, — ответила Валя. — Да нам и близко…

Как только мы добрались до гостиницы, я быстро забрался в постель, а Владимир Иванович стоял в задумчивости у окна. Сквозь волны набегавшего сна до меня донеслись вполголоса произнесенные слова:　

— «Ночь метельная ту стежку замела…»　

Утром наш «газик» мчался по местам, где в годы минувшей войны сражались калининские и белорусские партизаны, где воевали Марго и его товарищи. Когда подъехали к Боровым, Марго поспешил вылезти из машины. Но ориентироваться ему было трудновато. Фашисты сожгли Боровые, и новая деревня сейчас не похожа на ту, которую так хорошо знал Владимир Иванович в годы войны.　

— Кажется, здесь, — наконец произнес он.　

Останавливаемся у дома на холме. Стучим. Открывает пожилая женщина. Всматривается и вдруг радостно кричит:　

— Яким! Яким! Ходи скорее. Наш комбриг приехал.　

На пороге очень пожилой, но еще не согнувшийся под осыпью лет человек. Яким Игнатьевич Кузнецов — один из тех, кто самоотверженно помогал партизанам. На глазах у хозяина слезы. Заморгал часто-часто и Владимир Иванович…　

А к дому Кузнецовых уже идут люди. Не успела Александра Егоровна накрыть на стол, как посыпались сбивчивые, коротенькие, подчас в несколько слов, воспоминания.　

Нет! В этой лесной деревушке помнят всё. И крупный бой калининских партизан вблизи Боровых, когда, предупрежденный Романом Кузнецовым о прибытии в деревню батальона вражеских регулярных войск на 32 машинах, Марго так искусно организовал засады, что к ночи каратели, понеся большие потери, поспешно бежали в город. И как избили жандармы плетьми мальчишку— сына Кузнецова за найденный у него при обыске капсюль от гранаты.　

…Томсино. Старинное русское село, история которого уходит в XVI век. Крепкое партизанское гнездо в годы Великой Отечественной войны. Здесь бригада Марго щедро черпала людские и материальные ресурсы. Беззаветное мужество томсинцев пугало гитлеровских опричников еще в сорок первом, служило примером для всего края.　

Мы приехали сюда в полдень. В поселковом клубе шло собрание. Члены колхоза «Пламя» подводили предварительные итоги минувшего хозяйственного года. Владимир Иванович предложил ехать дальше, но тут появился Николай Васильевич Лебедев, секретарь партийной организации колхоза, и безапелляционно заявил:　

— Идемте. О вашем приезде «доложили» мальчишки. Собрание вынесло решение о немедленной встрече с вами. Уедете — обидите.　

На улице я остановил мальчишку лет десяти, спросил:　

— Ты куда бежишь?　

— В клуб. Марго приехал.　

— А это кто такой? — «полюбопытствовал» я.　

В ответ удивленное:　

— Разве не знаешь? — и дальше скороговоркой: — Комбриг партизанский. Ужасть какой храбрый. Тятенька рассказывал: когда гору Куксиху брали, он как рубанет фашистов шашкой, как рубанет. А сам с бородой.　

Владимир Иванович смущенно признается:　

— Брать Куксиху — брал. И борода в ту пору была. А вот насчет шашки — это уж от лукавого.　

И окончательно смутился мой спутник, когда в клубе раздалось:　

— Нашему комбригу — ура!　

Допоздна, как растревоженный улей, гудел поселковый клуб. Марго засыпали вопросами. Отвечая, Владимир Иванович называл имена павших смертью храбрых Конопаткина, Никонова, погибших от рук палачей Никифорова, Березкина, Лапшова, рассказывал о подвигах сидевших в зале бывших подрывников и разведчиков Горского, Шумилова, Янкевича. И надо было видеть, как светились лица молодых механизаторов, девушек — работниц ферм, когда речь зашла об их отцах, матерях, старших товарищах по труду.　

А мальчишки? Те и вовсе чувствовали себя участниками событий грозных лет. Когда один из старожилов села, говоря о том, что среди томсинцев в годы войны не было предателей, обратился к собравшимся: «Ведь правду я говорю, старики, не было?», из зала раздался звонкий мальчишеский голос: «Не было, дяденька, не было!»　

И никто в зале не рассмеялся…　

И опять мы с Марго в лесу. И опять окрест белым-бело. И заячьи следы — неповторимая грамматика зимнего леса зовет идти дальше. Не зря же мы взяли с собой ружья.　

И мы идем. Мне хочется задать Владимиру Ивановичу вопрос, на который он не ответил в ту ночь, когда метель застала нас в пути. Но я не задал этого вопроса. Не задал потому, что бывший комбриг-5 ответил на него в своей книге «Пылающий лес». Да и тогда он знал, как ответить, но песня растревожила.　

А позже, летом, была у меня поездка по дорогам партизанским с Бойдиным. Федор Тимофеевич живет в Калинине и занят сугубо мирными делами — «командует» двумя десятками хлебозаводов. Прежде всего мы побывали в Щукине. Там сейчас центр богатого колхоза «Весенний луч». Колхозный клуб к нашему приезду был набит людьми до отказа. Высокий, худой, с морщинками на загорелом лице, но все с тем же озорным мальчишеским взглядом, рассказывал партизанский комбриг о днях, опаленных огнем великой войны, о разгроме фашистского гарнизона в Щукине. В рассказ вторгались голоса из зала:　

— Точно, Тимофеевич. Так и было!　

— А первый снаряд прямо в дзот угодил.　

— Ну и драпанули тогда фрицы!　

В углу у двери, как и в Томсине при встрече с Марго, шушукались подростки. Судя по всему, они были явно недовольны тем, что родились поздно и не смогли шагать партизанской