Срока у подвига нет - Николай Виссарионович Масолов

тропой рядом с двадцатилетним комбригом. Бойдин понимающе смотрел в сторону ребят. Разве не хотелось и ему в свое время скакать на врага вместе с чапаевцами? Светлое это чувство — желание входить в жизнь смелым и мужественным.　

Теперь путь мой лежал в столицу. Старинные московские дома как старые книги. Смотришь на них, и невольно охватывает чувство ожидания чего-то таинственного. Откроешь дверь — перевернешь страницу и попадаешь в иные времена, в другой мир.　

Дверь 91-й квартиры в старом московском доме по улице Чаплыгина мне открыла невысокая пожилая женщина.　

— Здесь живет семья генерала Оленина?　

— Да. А вам кого?　

— Очевидно, вас, если вы Мария Федоровна и к тому же…　

Женщина посмотрела на меня удивленно:　

— Что к тому же?　

— Разведчица Олень.　

Хозяйка квартиры смущенно улыбнулась:　

— Ну, про это я уже совсем забыла. Заходите.　

В старинных домах обязательно есть семейные альбомы. Тяжелые, с толстыми листами. Выглядят они старомодно, зато сколько интересных событий запечатлено на пожелтевших фотографиях!　

Листаем один из таких альбомов. Фотография молодого рабочего в красноармейском шлеме…　

— Муж, — отвечая на мой вопросительный взгляд, говорит Оленина. — Его в армию взяли в тридцать втором, по спецнабору. А поженились мы немного раньше. Он слесарем на «Треугольнике» работал, а я швеей-мотористкой на фабрике имени Володарского.　

На той же странице альбома фронтовой снимок. Три генерала склонились над картой. Слева — Василий Максимович Оленин. Далеко шагнул ленинградский слесарь!　

В центре — совсем молодой генерал. Уж очень знакомое лицо.　

— Черняховский?　

— Он. В бытность командующим армией. Мой в него влюблен был тогда.　

— Когда — тогда?　

— Когда я Оленем была.　

— А где Игорек? — поинтересовался я.　

— Пошел по стопам отца. Офицер. У него уже давно своя семья.　

В Москве живет и первый командир бригады «За Советскую Белоруссию» Петраков. Он главный конструктор отдела одного из столичных научно-исследовательских институтов. За доблестный труд награжден орденом Ленина.　

Были и другие встречи. В страдную пору встретился я впервые и с Василием Ивановичем Силачевым. Страда у него — путина. Вот уже несколько лет бывший пограничник, командир спецотряда возглавляет крупнейший в стране рыболовецкий колхоз «Балтика».　

В кабинете Василия Ивановича на стене большая карта Балтийского моря. На нескольких участках ее группируются флажки. Так обычно обозначают корабли, находящиеся вдали от родной гавани.　

Неужели морские саперы — тральщики Краснознаменного Балтийского флота?　

Нет. Годы, когда каждая миля Балтики таила минную опасность, миновали.　

Кто же тогда упрямо утюжит один за другим квадраты моря?　

То малые рыболовные траулеры — небольшие корабли, весьма схожие с героями боевого траления — катерными тральщиками. С десяток таких траулеров стоит у пирса, который хорошо виден из помещения, где размещено правление колхоза.　

Кабинет колхозного председателя напоминает штаб воинской части во время боевой операции. Тревожно позванивает телефон. Заходят капитаны. Получив указания, быстро исчезают.　

— Как видишь, дел невпроворот. Идет рыба, — отвечая на мое предложение побывать в Пушкинских Горах, говорит Василий Иванович.　

Дела у бывшего разведчика идут хорошо. Свои обязательства к 60-летию Великого Октября колхоз выполнил досрочно, дав государству более 600 тысяч центнеров рыбы. В труде, как в бою. И вполне закономерно на груди Силачева рядом с двумя орденами Красного Знамени золотятся орден Ленина и орден Октябрьской Революции.　

А в Пушкинские Горы я тогда отправился немедля, знал — туда на лето приехала Анфиса Шубина. Мы долго бродили с ней по берегу Сороти. И о чем бы я ни начинал говорить, Анфиса возвращала разговор к судьбе сестры. Алла Шубина осенью сорок третьего узнала: ниточка ее связи с партизанами попала в руки начальника тайной полевой полиции Карла Вагнера. Поселок покинула за несколько часов до прихода гестаповцев в дом отца. Ушла в лес и некоторое время находилась в 23-м отряде 3-й Ленинградской партизанской бригады. 22 января 1944 года пушкиногорская «невидимка» погибла в бою на разъезде Уза.　

В разговоре все Аля, Аля (так звали Аллу в семье), а о своей судьбе в последний год войны — ни слова. А была она у Анфисы Васильевны после ареста жуткой. Концлагерь в Латвии со всеми его муками. Угон во Францию. Побег. Боевые дни в рядах бойцов французского Сопротивления… Загорается вновь, когда говорит о друзьях по подполью — Крыловой Нонне, Степанове Анатолии, Столяровой Антонине. Все они живы, трудятся на берегах Сороти.　

Здравствуют и другие герои борьбы с оккупантами в голубом озерном крае: Гонтарь — Петр Васильевич Бобрусь, Надежный — Иван Петрович Елисеев. Бывший комбриг 10-й Калининской Николай Михайлович Вараксов — мастер депо в Выборге, ударник коммунистического труда. Командир «девичьей ватаги» Татьяна Киселева — преподаватель сельскохозяйственного института. Комиссар «сергеевских ребят» Разитдин Инсафутдинов учительствует в родной Башкирии. В рабочем строю Ирина Комарова (ныне Гвоздева). Валентина Дождева (Серкова), Ольга Паршенко (Бармичева) живут в Минске. Там же живет и работает Дубняк — Машеров. Петр Миронович — видный государственный и партийный деятель. На партизанских тропах нашел он себе верного друга жизни. Хозяйка явочной квартиры в Россонах в 1941 году Полина Галанова стала его женой.　

В Россоны я приехал в первое воскресенье сентября. В багрец одетые березы неохотно роняли листву. Легкий западный ветер гнал ее потихоньку к озеру.　

Раньше меня на берег к скромному обелиску пришла группа пионеров. Они приехали на белорусскую землю из древнего русского города Великие Луки вместе со своей воспитательницей, в прошлом лихой партизанской разведчицей Дашей Дергачевой. Долго стояли юные ленинцы у обелиска. Прошло много времени, прежде чем зазвучали у костра их голоса, зазвенела пионерская песня.　

Но вот стихла и она. Замерло все окрест. Лишь неугомонные волны глухо накатывались на берег.　

…В то сентябрьское утро они шумели гулко. Разбушевалось озеро, будто хотело поддержать тех, у кого уже угас последний луч надежды на спасение… Ожидание смерти придало лицам подпольщиков некоторую бледность, но не исказило ни одной черты. Первыми к свежевырытой яме подошли Машерова и Дерюжина. Дарья Петровна не могла обнять Пашу: руки их были скручены колючей проволокой…　

О чем думали они в последний миг? Какие ободряющие слова оказали друг другу? Не об этом ли шепчутся волны с прибрежным кустарником, немые свидетели россонской трагедии?　

Одно достоверно: ушли герои подполья из жизни с твердой верой в победу правого дела.　

Я побывал во многих городах и селах цветущей ныне Белоруссии. Встречался с теми, кто строит, пашет, созидает. Видел чистые родники глаз внучки Дарьи Петровны — Наташи. Слышал взволнованные рассказы юных о днях кипучей жизни, о дерзкой мечте. Как похожи они, наследники, в главном на тех, кто не допел песню борьбы!　

В Минске, в