Альта. Одна в сердце рейха против машины смерти - Сергей Давиденко

скомандовал судья, и вахтман потянулся к Ильзе. Пока он снимал с нее наручники и помогал подняться, адвокат пытался привести в чувство Шелия. Наконец тот разлепил веки и пробормотал что-то невразумительное.

Когда в зале никого, кроме адвоката и судей, не осталось, Крелль спросил совершенно спокойным голосом:

— Господа, вам не кажется, что мы пропустили обед?

Адвокат подобострастно улыбнулся:

— Еще есть время, доктор Крелль. Повар сказал, что сегодня в столовой приготовили свежий шницель.

На тонких губах судьи заиграла усмешка:

— Отлично. Давно не пробовал свежий шницель.

21 декабря 1942 года. Берлин Тюрьма Плетцензее. Последняя ночь

Вечером вахтман вместе с ужином принес бумагу и ручку.

— Что это? — удивилась Ильзе.

— Распоряжение тюремной администрации, — пояснил надзиратель. Впервые за все время голос его звучал не надменно, и в нем даже проскальзывало сочувствие. — Ты можешь написать письма родным или составить завещание.

— Какая щедрость, — пробормотала Ильзе, беря в руки лист бумаги. — С вашего позволения я сделаю и то, и другое.

Между тем вахтман не спешил уходить. Прислонившись к стене, он внимательно смотрел на Штебе. У него был такой вид, будто он что-то собирался сказать, но все никак не решался.

— Слух о предстоящей казни дошел до друзей твоего сообщника, — наконец произнес охранник. — Как только объявили приговор, в тюрьму приехал какой-то чиновник из Министерства иностранных дел. Интересовался, что нужно для отсрочки казни этого… как там? Шелия! Мол, этот Шелия должен передать служебные документы или что-то вроде того… Но Редер был неумолим. «Перед законом все равны, никакой отсрочки, — сказал он. — Приказ самого фюрера».

— Шелия, вероятно, очень расстроился, — предположила Ильзе с рассеянным видом. На самом деле она уже давно перестала думать о бывшем советнике МИДа. С тех пор как Шелия предал ее, он перестал для нее существовать.

— Ты намного сильнее этого червяка, — внезапно заявил вахтман. — Ты могла бы стать уважаемой немкой, если бы была патриоткой. И добилась бы огромных успехов!

Ильзе устало посмотрела на вахтмана:

— Следователь тоже мне говорил что-то подобное. Но каждый из нас выбирает свой путь. Вы решили стать тюремным надзирателем. Я помогала бороться с режимом, который считаю преступным.

Вахтман обескураженно замолчал. Он уже собрался уйти, как сказал:

— У меня есть старые ботинки. Они намного больше, чем тебе требуется, но все же лучше, чем…

— Благодарю, мне ничего не нужно, — покачала головой Ильзе. При всей нужде в обуви надевать на себя ношенные ботинки человека, который, подгоняя ее дубинкой, таскал на допросы, она не желала.

Надзиратель поджал губы. Похоже, он не ожидал услышать отказ получить задарма обувь от приговоренной к смерти. У которой, кроме рваного окровавленного платья, ничего нет.

— Да, кстати, — вновь заговорил он, и теперь голос вахтмана звучал сухо и официально. — За тобой остается долг. 350 рейхсмарок, это расходы, понесенные в течение предварительного заключения. Их необходимо уплатить в городскую кассу.

На лице Ильзе промелькнуло секундное замешательство, потом она сказала:

— Хорошо. Я укажу это в своем завещании, и моя мать уплатит этот долг. А теперь, пожалуйста, оставьте меня.

Помешкавшись, вахтман ушел.

— Какая дикость, — подала голос Клерхен, все это время молча прислушиваясь к разговору. — Платить за то, что над тобой измываются в тюрьме? За то, что тебя собираются вот-вот…

Она осеклась, словно сама испугавшись тех слов, которые вот-вот готовы были сорваться с ее языка.

— Да-да, Клерхен, — усмехнулась Ильзе. — Сотрудники тюрьмы тоже должны на что-то жить. Поэтому и ввели эту позорную пошлину для арестованных.

Клерхен только глубоко вздохнула, а Штебе принялась за письмо.

«Дорогая мама…» — начала она, чувствуя, как в ее глазах начала скапливаться влага. Торопливо смахнув слезы, Ильзе продолжила.

Вахтман вернулся за миской спустя час, когда перед ней лежали два мелко исписанных листа.

— Пожалуйста, отправьте это моей матери. Адрес я указала…

— Хорошо, — сказал охранник. Он сложил листки вчетверо и засунул их в карман. — Казнь завтра утром. Мое начальство интересуется, требуется ли тебе священник?

Ильзе задумалась. А действительно, нужно ли ей исповедаться перед смертью? Покаяться в грехах? Которых и вправду успело немало накопиться за все эти тридцать с лишним лет?!

«Кому и зачем это надо? — размышляла она. — Рассказывать постороннему, пусть и служителю церкви, о своих горестях и печалях? Нет, пусть это все останется со мной».

— Благодарю, но священник не нужен.

— Как знаешь, — пожал плечами вахтман.

Когда он закрыл за собой дверь, Клерхен не выдержала:

— Как ты можешь быть такой спокойной, Ильзе?! Я не знаю, что бы я делала, если бы мне осталось жить меньше суток! Боже…

Выслушав сокамерницу, Штебе сказала:

— Я верю, что каждый из нас рождается, чтобы сделать что-то в этой жизни. Что-то очень важное и весомое, каждый человек должен оставить после себя след. То, что будут помнить потомки…

— Извини, но Гитлер тоже оставит после себя след, — понизив голос, возразила Клерхен. — И, подозреваю, его еще много лет будут проклинать за ту войну, что он развязал… Так что след следу рознь.

— Это бесспорно, — согласилась Ильзе. — Я сейчас говорю о том, что каждый из нас должен пройти свой путь. Даже не путь, а… мост. Мост, который всегда разный. Иногда он подвесной и так качается от ветра, что порою трудно устоять на ногах. А бывает, что он прочный и ровный, как асфальтовая дорога. Мост может оборваться…

«А может сгореть», — добавила она про себя.

— …но его должен пройти каждый в своей жизни. И знаешь, Клерхен, я уверена, что я сделала это. Моя душа спокойна. Я всегда была за мир и посвятила свою жизнь делу, которое способствовало его приближению. Ценой своей жизни я спасла четырех человек. Эти люди мои друзья, трое мужчин и женщина… Они будут жить. Я надеюсь, долго и счастливо.

Клерхен молча встала с койки и, подойдя к Ильзе, крепко обняла ее.

— Я могла только мечтать о таком преданном друге, как ты, — прошептала она.

— У тебя все будет хорошо, Клерхен, — ответила Ильзе. — Я верю, что ты сможешь выбраться отсюда.

Шел первый час ночи, и вскоре Клерхен легла спать, а Ильзе принялась за новое письмо. Завтра утром она отдаст его своей сокамернице. Дай бог, чтобы та передала его по адресу…

Когда письмо было закончено, Ильзе достала из-под прелого матраса свернутый чулок. Она вывернула его наизнанку, и наружу выпала тоненькая цепочка, блеснув золотом. Невероятно, но Ильзе удалось сохранить ювелирное украшение еще тогда, в день ареста. Некоторое время она любовалась цепочкой, потом положила ее рядом с письмом. После этого Ильзе легла на койку, устало