Альта. Одна в сердце рейха против машины смерти - Сергей Давиденко

Вряд ли для кого-то было секретом, что Адольф Гитлер был суеверным. После начавшихся арестов подпольщиков он на полном серьезе полагал, что чем раньше они будут казнены, тем скорее ему начнет сопутствовать успех и Германия добьется победы на фронте. Отдельным распоряжением, о котором знал весьма узкий круг его приближенных, Гитлер приказал провести судебные заседания до Рождества.

«Заговорщики и их проклятие не должны переступить порог 1943 года», — заявил он.

Таким образом, суд над обвиняемыми был уложен в жесткие рамки и должен был завершиться не позднее 23 декабря 1942 года.

Разумеется, выполнить это указание, не поправ нормы уголовно-процессуального права, было нереально. С другой стороны, для чиновников всех уровней, даже судей, сигналом к исполнению был не закон, а воля обезумевшего фюрера, которого все смертельно боялись.

Чтобы воплотить в жизнь приказ Гитлера, судьи и прокуроры сами преступили закон, занявшись фальсификацией материалов дела… Обвинительные заключения составлялись впопыхах, параллельно с ходом судебных процессов, когда суду только предъявлялись доказательства, которые он должен был всесторонне изучить и дать по ним оценку. Фюрер уже предопределил конечный итог судебных заседаний, и Редеру можно было не волноваться об уликах и доказательствах.

Более того.

Буквально в тот день, когда начались судебные заседания, в тюрьме Плетцензее полным ходом началась подготовка к казням. Это свидетельствовало только об одном — участь подсудимых была решена заранее и ничто не могло изменить их печальную судьбу. По большому счету судебный процесс был простой формальностью, и все это прекрасно понимали.

Тюремной администрацией было решено обновить место исполнения смертных приговоров. Между главным зданием тюрьмы и высокими воротами располагался одноэтажный дом, сложенный из серого кирпича. Много лет назад это строение использовалось для работников тюремной охраны, которые занимались там спортом. Сейчас, во исполнение секретного приказа, здесь и принялись оборудовать место казни.

Пока шли судебные заседания, в тюремный флигель были завезены материалы — деревянные бруски, крючья, скобы, болты, черные шторы… Зал был поделен на так называемые кабины, отгороженные шторами от зала, в каждой из них был закреплен крюк для повешения. В самом центре зала была установлена гильотина — она предназначалась для женщин. Считалось, что этот вид казни был более «гуманным», тогда как все мужчины приговаривались к повешению…

Через два дня к исполнению приговоров все было готово.

Последние два дня состояние Ильзе ухудшилось настолько, что она почти не вставала с койки. До этого Хабеккер вызвал ее еще раз, но не на допрос.

«Время допросов закончилось, Штебе», — с присущей ему спесивостью заявил он.

Ильзе было так плохо, что она едва держалась на ногах. Помимо распухшей ступни, превратившейся в раскаленный шар боли, у нее поднялась температура, постоянно кружилась голова и шла носом кровь. Вся ее одежда и немногочисленные тряпки в камере были перепачканы ею.

Видя, что заключенная не может передвигаться самостоятельно, вахтман был вынужден вызвать подмогу, и только с напарником они смогли притащить Штебе в кабинет к следователю.

Хабеккер показал дело, которое намеревался передать в суд, — тоненькая папка, в которой едва умещалось два десятка листов.

— Распишитесь здесь, — велел он, ткнув пальцем в заключительное обвинение. — Скоро вы предстанете перед судом.

Ильзе поинтересовалась, разве не положено ей получить копию этого документа, но Хабеккер лишь засмеялся.

«Твоя участь все равно решена, глупая», — прочитала она в глазах гестаповца.

Обратный путь в камеру отнял у нее последние силы, и, едва коснувшись койки, Ильзе без сил распласталась на ней. Клерхен в это время тоже была на допросе, и она впервые дала волю чувствам, разрыдавшись. Нет, Ильзе плакала не из-за боли, хотя порою она была такая невыносимая, что при особо мучительных приступах ей приходилось грызть губы, которые теперь постоянно кровоточили. Она плакала не из-за страха перед намечающимся судом, который наверняка закончится для нее смертным приговором.

Слезы душили Ильзе потому, что она испытывала непередаваемую горечь. Горечь оттого, что она не успела сделать большего для их общего и светлого дела, которое бы приблизило победу над фашизмом. И хотя она отдала разведывательной деятельности без малого десять лет своей жизни, сейчас Ильзе казалось, что сделала она ничтожно мало.

Странно, но, когда она выплакалась, боль в ноге немного утихла. Вытерев глаза, Ильзе не без содрогания осмотрела ногу. Из багрово-фиолетовой она стала грязно-серого цвета, словно у покойника. Зловещие темные пятна неумолимо ползли вверх к колену.

«У меня началась гангрена, — с отрешенным спокойствием подумала она. — Вероятно, я потеряю ногу».

«Не волнуйся, — возразил внутренний голос. — После приговора суда твоя нога больше не будет тебя беспокоить».

Дверь в камеру открылась, и Ильзе торопливо накинула на ноги одеяло.

Клерхен молча прошла к своей койке, но садиться не спешила, отсутствующим взглядом глядя на старое скомканное одеяло. Щеки молодой женщины блестели от влаги, и Штебе поняла, что Клерхен тоже недавно плакала.

— Следователь сказал, что Волкера будут судить через два дня, — нарушила паузу заключенная. — Он… то есть следователь, напомнил, что моему мужу грозит виселица.

Клерхен посмотрела на Ильзе, губы ее мелко дрожали.

— Он дал понять, что у меня еще есть шанс. Я должна дать показания против Волкера. Но я… — Она сбилась с мысли, беспомощно глядя на Ильзе. — Но даже если бы я знала, чем именно занимается Волкер, я бы ни за что на свете не предала его! Неужели этот ублюдок в мундире не понимает таких простых вещей?! Вместе со своим мужем я готова взойти на эшафот! Мне не страшно умереть, когда он будет рядом!

— Ты сильная, Клерхен. — Ильзе попыталась улыбнуться, но на искусанных губах тут же проступила кровь. — Я верю, что ваша любовь помогает вам держаться здесь, терпя допросы и другие лишения. И очень хочу верить, что суровый приговор не коснется лично тебя. Как ни крути, ты ведь и правда ничего не знала и оказалась тут совершенно случайно.

Клерхен с грустью покачала головой.

— Я хотела сказать о другом, Ильзе. Если казнят Волкера, у меня больше не будет смысла жить дальше. Детей у нас нет, мы были всем друг для друга. Волкер не видел жизни без меня, а я — без него.

Штебе хотела что-то ответить, но решила промолчать.

Действительно, что здесь можно было сказать? Иногда сочувственное молчание бывает лучше всяких красноречивых слов.

Несколько минут в камере висела хрупкая тишина, которую нарушила Клерхен:

— Я слышала, они все хотят завершить до Рождества.

— Значит, так тому и быть, — шепотом произнесла Ильзе и легла на койку, отвернувшись к стене.

Если это правда,