Альта. Одна в сердце рейха против машины смерти - Сергей Давиденко

не дали попрощаться с дочерью! А когда я пришла просить о свидании, следователь выгнал меня, словно попрошайку! Этот Вальтер Хабеккер совершенно бездушный человек!

— И вам ничего не сказали, за что их арестовали?

Фрида вздохнула, вытирая мокрые глаза.

— Хабеккер сообщил, что моя дочь работала на советскую разведку. И чтобы я не рассчитывала на благоприятный исход дела. Что он имел в виду, Герхард?

На Кегеля с надеждой смотрели глаза Фриды, блестящие от слез, которые не переставая катились по ее впалым щекам.

«То, что Ильзе никогда не выйдет оттуда», — подумал Кегель. Вслух же он сказал:

— У меня слишком мало информации, чтобы я смог сделать какие-то выводы. Но одно я знаю точно, вам нельзя так сильно волноваться. Давайте будем надеяться на лучшее, что бы ни говорил этот Хабеккер.

Штебе вытерла слезы.

— Если меня кто-то будет спрашивать, интересовался ли кто-либо моей дочерью, я должна ответить отрицательно? Вас здесь никогда не было?

Ее голос звучал ровно и спокойно, отчего Кегель проникся невольным уважением к пожилой женщине.

— Вы правы. Лучше ничего никому не говорить, — сказал он.

— Я знаю, что, если гестапо вцепились в кого-то, они не отпустят жертву, — тихо произнесла Фрида. — И я уже морально подготовила себя к самому худшему. Но как мать я всегда буду верить, что все образуется. Я просто не могу иначе.

Кегель ничего не ответил.

Вскоре они подошли к небольшому зданию с вывеской над входом: «СТИРКА, ГЛАЖКА».

— Спасибо, что помогли, — сказала Фрида, забирая у Кегеля сумку.

— Держитесь, фрау Штебе. Да хранит Бог вас и вашу дочь, — сказал он на прощание.

Кегель ушел не оборачиваясь.

Больше он Фриду Штебе не видел. Как и ее дочь Ильзе.

На следующий день Кегель отправился на почту. Выбрав неприметную открытку с каким-то пейзажем, он немного подумал и написал на обороте следующее:

«Здравствуйте, дорогие Курт и Маргарита! Поздравляю с новосельем! Как погода? Возможно, скоро приеду в гости. У нас все хорошо. Нашел работу, дети растут. Бабушка вышла замуж, но сейчас чувствует себя неважно. Ее отправили в дом престарелых в районе Шарлоттенбурга. Мы тоже переехали в Берлин. Ждем хороших новостей! Г.К.».

Сунув открытку в почтовый ящик, Кегель быстро вышел наружу.

17 ноября 1942 года. Берлин В тюрьме

Утром Клерхен увели на допрос, и Штебе осталась одна. Обычно, когда ее держали в тюрьме гестапо, она часто ходила по камере, считая про себя шаги. Эта незатейливая и простая зарядка хотя бы немного отвлекала от тревожных мыслей и не давала застояться крови. Но сейчас, когда ее правая нога распухла до невозможности и постоянно стреляла обжигающей болью, об этих «прогулках» не могло быть и речи. Скорее всего, Штрюбинг, примеряя на Ильзе «испанский сапог», сломал ей голеностоп. Так что ей оставалось только сидеть на койке и смотреть, как на зарешеченном окошке паучок неспешно плетет свою паутину.

«Как там мой Карл? — думала Ильзе. Она с грустью вспоминала последние мгновения с женихом накануне ареста. — Он тоже здесь? Или в Плетцензее привезли только меня?»

Мысленно Ильзе молила Бога, чтобы Карл остался в тюрьме гестапо, потому что оттуда был, хотя и призрачный, шанс выбраться. Отсюда же вероятность выйти на свободу равнялась нулю.

Вскоре привели Клерхен. Едва сдерживая слезы, она упала на койку, и Штебе решила пока не спешить с расспросами. Лишь спустя какое-то время ее сокамерница успокоилась и рассказала, что на днях произошли новые аресты членов антигитлеровского Сопротивления и кто-то из задержанных дал показания против ее мужа.

— Следователь сказал, что Волкеру грозит смертная казнь, — обреченным голосом сказала Клерхен. — Гестповец радовался как ребенок! Если у меня и была какая-то надежда, то теперь все рухнуло!

— Надежда должна быть всегда, — сказала Ильзе. — Знаешь, что самое опасное для тех, кто после кораблекрушения оказался посреди океана?

Клерхен вопросительно посмотрела на нее.

— Это страх, — объяснила Штебе. — В девяти случаев из десяти человек умирал из-за того, что переставал себя контролировать и поддавался панике. А не потому, что у него не было воды или пищи. Конечно, сложно собраться и держать себя в руках, когда вокруг тебя океан, а все, что у тебя есть, — обломок доски или бочка, за которую можно держаться. И все же нужно сделать над собой усилие.

— Ильзе, у тебя идет кровь из носа, — обеспокоенно сообщила Клерхен.

Штебе провела пальцем по верхней губе, глядя на красное пятно.

— Как ты себя чувствуешь? — снова спросила Клерхен.

— Превосходно.

— Прости, я дура, — смутилась сокамерница. — Но это нехороший признак. У тебя наверняка сотрясение мозга или что еще похуже! Нужно сказать тюремной администрации, чтобы тебя осмотрел врач!

Клерхен поднялась с койки и подошла к Ильзе.

— Покажи свою ногу, — попросила она, и Штебе, помедлив, откинула ветхое одеяло. Клерхен едва не отпрянула, увидев раздувшуюся ступню женщины. Она была уже не красной, а темно-багровой, почти лиловой, ногти на пальцах почернели. — Я позову охранника, — решительно сказала Клерхен. — Они не имеют права издеваться над людьми! Мы не в Средневековье, в конце концов!

— Дорогая Клерхен, здесь намного хуже, чем в Средневековье, — устало улыбнулась Ильзе.

Железная дверь отворилась, впуская в камеру широкоплечего вахтмана. У него были грубое лицо и выпирающая вперед челюсть, придающие надзирателю хищный вид. Вперив холодный взгляд в Ильзе, он скомандовал:

— Штебе, на выход к следователю.

Клерхен непроизвольно загородила ее своим телом:

— Послушайте, она не может ходить! У нее сломана нога, можете сами убедиться!

Надзиратель и бровью не повел. Положив свои крупные пальцы на дубинку, притороченную к поясу, он процедил:

— Больше повторять не буду. На выход, или я отволоку тебя силой.

— Все в порядке, Клерхен, — успокоила ее Ильзе, опуская ноги с кровати. Осторожно встала, основной упор делая на здоровую ногу.

«Господи, помоги мне дойти».

— Быстрее! — рявкнул вахтман.

Подволакивая изувеченную ногу, Ильзе заковыляла к выходу.

— Давай я хотя бы дам тебе свои туфли! — воскликнула Клерхен.

Ильзе покачала головой.

— Спасибо, милая. Увы, но моя нога не войдет в туфлю, будет только хуже.

Закусив губу, Клерхен с болью смотрела на Штебе. Когда дверь за ними захлопнулась, с ее губ сорвалось:

— Гореть вам в аду, нелюди.

Путь в допросную к следователю показался Ильзе нескончаемо долгим. Пару раз ей казалось, что она начинает терять сознание, и тогда она обеими руками опиралась на стылую стену, чтобы не сползти вниз. Раздраженный этими остановками вахтман постоянно рыкал на нее, то и дело хватаясь за дубинку.

Наконец он втащил полуживую Ильзе в тесную камеру, и она без сил опустилась