Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

– Да тут уже, походу, мертвому припарка… – сказал Краснодар.

В душе ему было очень жаль Надю, но он прекрасно понимал, что если ее нести, то можно вообще до своих не дойти.

Черт возьми, это Олег не знает, что она здесь, думала Ника. И даже не спросил, где она. Думает, в безопасности – или ему плевать? Если Надя умрет… Если ее не дотянуть до леса… Планов лучше не строить, планов нет, есть лишь божья воля.

– Как мы потянем ее? – спросил Христо.

– Руками, – ответил Краснодар.

– Тут осталось уже немного, – ответила Ника.

Одежда ее промокла от Надиной крови, пчелы беспокоились, Нику не слушались руки.

– Я понесу ее, – сказал Христо. Ника кивнула.

– Жаль дивчину, но я бы ее бросил, – замялся Краснодар.

Ника взглянула на него как на ничтожество.

– Надо ее дотянуть.

– Нас уже срисовали, это всё.

– Есть еще шанс, пока мы живы, – сказала Ника. – Но небольшой.

Голова Нади свешивалась с плеча Христо, а Ника шла чуть впереди, оглядывалась на то, как коса раненой тащится по земле, цепляя на себя сухие ломаные травинки. Травматический шок пока не забрал молодую жизнь. Но Нику больше всего беспокоил другой вопрос. Почему все не по законам логики? Где эта логика? Где она?

36

Никита что только не передумал с этой весны.

Передумал семь раз по семь одного и того же. Додумался до сдвига.

Жена видела, как он думает, как ворочается дракон его души внутри обожженной пещеры, ревет там, корябается, забывает, где голова, где хвост.

Глядеть на это свежим взглядом было нельзя, и Анжела взяла няню и как можно чаще занималась собой вне дома.

Дошло до того, что Никита однажды приехал домой и понял, почему жена так старательно его избегает.

Он также понял, что Нику может поставить только на самую верхнюю полку, ближе к небесам, и Никита не допустит, чтоб она пала в быт, в его болотную обыденность.

Он понимал, что более близкие отношения с ней перестанут быть чудом и скатятся на нет очень быстро. Какой бы она ни была – он этого не хотел.

Да и Ника поняла это раньше его. Она предвидела, что у их проблемы не может быть решения. Только агония и конец.

В эти страшные часы оккупации, когда нельзя было знать, что случится через минуту – что упадет, что прилетит, что взорвется…

Никита бледнел на глазах от непережитой боли за Олега, которого даже ни разу не видел. Только однажды говорил с ним по телефону, да и то как просто старший товарищ, а не как отец.

Фотография Олега стояла на у него на рабочем столе, и как-то Анжела ее увидела и начала точить его.

На самом деле он никогда не был свободен. Никиту сковывала его мечта. Его цель. А когда целей стало больше – несвобода стянула горло и оставила маленькую, крошечную трубочку для дыхания, через которую он и получал воздуха столько и ровно столько, сколько было необходимо для жизни, а вернее, чтоб не задохнуться.

Узнав о том, что Ника не эвакуировалась, хотя и должна была уехать, ибо знала давно, что будет и чем ей это грозит, Никита даже не задумался про ту самую полочку, про быт, про всякое, что думал раньше и чем очень мучился.

Пробирался он к ней путаными путями, известными только ему и тем, кто его отправил. Настоящие наемники, обычно злые, и мирным тут наделали ужасных дел, посланные на не самую бедную курскую землю, которую нельзя было сравнивать с донбасскими территориями. Наемники были приятно удивлены тем, что увидели. И Никита зрел всюду почерк наемников. Их безразличие и безрассудство. Их страшное равнодушие к бедам живых людей.

Тут местами народ жил широко и вполне круто.

В некоторых селах, таких, как Надеждино, и вовсе стояли дачки у воды и все с лодочными гаражами, где в наличии были шикарные катера и моторки.

От Журавки потянулись на оккупированную землю гражданские любители иностранной сантехники. Угоняли и вывозили скот, гнали зеленые комбайны «Джон Диры» позади групп инженерной разведки – и тащили, тащили, оставляя за собой пепел, щепки и дерьмо в детских кроватках. Особенно любили грабители помочиться на мирные постели или затянуть и запереть в доме дохлое животное: пустячок, а приятно.

Никита переживал, на нем лица не было от беспокойства. Но он пока держал себя в руках, хоть и с трудом.

Тимур был абсолютно спокоен, только напевал песенку на фарси, которую они с Никитой выучили в Сирии.

«Дохтурах, дохтурах…

Черо коз бозорг дорад?..»

– Зачем ты бередишь мое песчаное сердце этой любвеобильной песней? – спрашивал Никита.

– Потому что, – отвечал Тимур, красиво укладывая вокруг шеи зеленую арафатку, – я хочу, чтоб ты не грустил.

Он остался последним с потока Никиты в универе. С четырнадцатого года погибло уже семнадцать человек. И кое-кто не погиб, а растворился на работе. Но это тоже была своего рода гражданская смерть.

Перевод этой песенки был страшно пошлым, но Никита отвлекался от темных мыслей. Трое суток они уже чкались с Тимуром вокруг Железного, ждали группу Красули, проглядели все глаза и так, и через теплаки. РЭР вычислила координаты группы Красули, то есть того, что от нее осталось.

Ника медлила выводить хохлов. Возможно, что-то задумала. Или что-то случилось. Никита строил планы под разными названиями.

– Зря ты такое творишь, – осекал его Тимур, – здесь этого нельзя… И тем более не надо давать планам херовые имена.

– Ах ты Уштиблять… В корень зришь.

– Не в корень… Тут скорее педикамбо ин асинум все твои планы.

– Тимур, ты опять?!

– Я всего лишь говорю о той заднице, в которой мы сейчас. Позади нас педикамба, впереди вражеский асинум. А мы где-то посередине. Ох и воткнут нам… Как в тринадцатом стихе Катулла.

– Перестань, гребаный энциклопедист, я знаю, что ты, сука, эстет… – злился Никита.

Тимур улыбался тонкими губами, хитро смотрел степными татарскими глазами, и в остриженных шапочкой волосах его, уже тоже почти белых, но с черными прогалинами, как сорочьи подкрылки, только прибавлялся незаметно из-за суровой сдержанности еще один седой волос.

* * *

Наконец вышедшие к своим командиры повели совершенно непревзойденный накат на Ветрено и еще несколько сел поблизости, превращая кирпичи в горящие европалеты.

Горели буквально небо и земля. Хохлы отступили к Судже, где, по рассказам осведомленных, благодаря бетонному заводу, на котором трудились мирные, возникла настоящая