Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Никита не мог вспомнить точно, был ли там бетонный завод, но что какие-то укрепления могли быть построены – в этом он не сомневался.

Второй Мариуполь эта Суджа. Жаль, никто не хотел в это верить.

Это действительно было странно: крепость хохлов на русской земле. Хренова Калифорния, Форт-Росс!

Именно так это виделось и хохлам, которые бесконечно снимали свои добрые дела по отношению к сдавшимся в оккупации мирным, чтоб мировая общественность, прицокивая язычками, видела в русских фашистов, а хохлов жалела, якые человечные чоловики! Троянцы бедные! Нескоро, ох нескоро еще возьмут городок Суджу!

Никто и вопроса не задал о том, почему мирные из хохлотелебачення смотрят глазами, будто их пан Вишневецкий в эту минуту колом казнит.

Однако пока коня укроповским троянцам никто не подослал, и Суджа огрызалась.

Нет, какие там злые игиловцы, думал Никита, слушая жуткие рассказы Тимура о расстрелянных в приграничных селах детях, об убитых гранатами стариках и поруганных девицах и женщинах.

Те давние дни в теплой стране, обучение контингента, черноволосые тамошние девчонки с винтовками и автоматами, синь неба над Маалюлей… Искрошенные пулями лики мозаичных святых в христианских церквах…

Цитадель Петры… Сидеть бы там, на побережье-то как хорошо…

– Собаки! – выругался Тимур, попутно пристреливая оптику, где-то в душе даже надеясь, что инверсия вычислит кого-нибудь в зелёнке.

– Мы далеко. Если они пойдут там, собаки, далеко… Не они?

Никита взглянул в прицел. В лесу было тихо.

– Погоди. Сидим пока что тихо, как спящие дети. Как наши умные собаки войны.

Это тоже оттуда. Никита улыбнулся. Было у них такое смешное подразделение, собаки. Но, может, и псы…

Это уже как семьи со своим укладом. Буратины вот были, дуболомы, десантура… Эти собаки – смешные черти. Глумятся друг над другом, чевэкашники. Командир у них был очень славный, Гога, дичь всякую творил. Погиб в Дебальцево. И эти собаки придумали себе шеврон с боевым кличем Гоги, а он был непечатный. Не станешь же носить шеврон с откровенной пошлятиной.

И вышли из положения. В шевроне – песья морда Анубиса, а вокруг написано по-латыни: «Гога манипула, педикамбо ин асинум!»

Знающий просветится!

Но бились эти собаки уже здесь, на Украине, а не там, в теплой стране, насмерть. От отделения осталось трое. Всего трое…

Хохлы так не умеют. Духа у них нет.

– Я ее вижу. У них «трехсотый»… Шибздануть по ним? – спросил Тимур, пожевывая травинку.

Никита почувствовал, как у него упало сердце, колыхнулось в груди и стукнуло по ребрам.

– Кто «триста»? – спросил он шепотом, вдруг его услышат в пятиста метрах вон те фигурки.

– Молодуха готовая… Башка под замену, и с ногой чо-то.

– Фух… Дай связь.

– Ну, хохлы видят их?

– Нет, пока их «птичек» я не вижу.

– Не снимай никого, там группа эвакуации к ним должна подгрести. У них со связью явно все нормально.

* * *

Надя вовсе не родилась в семье, люто ненавидящей «кацапов».

Что уж там, родилась она как раз в девяносто третьем, то есть в расцвет «Бандеровской Реконкисты».

Бабуля и дед отца брали ее с собой «на ранку, на здыбанку», как со смехом они называли этот кружок по интересам.

Потом Надя пару раз съездила в лагерь УПА в Моняве, где в карпатских серебряных теснинах ее учили дружить с просвещенной Европой.

Надя гордилась, что первый ее парень, Тадеуш, рассказывал, что проклял деда за то, что он сдался русским.

Какое теперь им дело до той войны, там уже все быльем поросло.

А эта война… Романтика югославского конфликта, песни про наемников, истории про братство, про сестринство…

Курсы снайперской подготовки и знакомство с «азовцами».

Надя всей душой болела за белое братство. Но русские славяне предали их всех. Так говорил ее лучший друг Бран, тоже в прошлом русский офицер. В двадцатом году у Нади с Браном случился яркий роман, и вскоре он посвятил ее в свои предчувствия. Брану казалось, что его кто-то выследил. Что с ним скоро произойдет неприятность. Слишком много он знает. Либо его убьют, либо сдадут врагу. А он не хочет назад. Там ему светит горькая доля. Надя сходила с ума от романтического чувства.

– Есть такой человек – Никита Цуканов, – сказал Бран. – Он родился где-то в курском селе каком-то.

– Мой дед из курского села! – сказала Надя гордо. – Но мы с ними теперь не дружим!

– Надо узнать кое-что про этого Никиту.

Из открытых источников Наде не удалось узнать ничего. Тогда подключили своих людей в России, и вскоре Ярик удивленно разглядывал фоточки Олега в Луганском госпитале.

– А как у тебя с медициной?

– Да никак, – пожала подкачанными плечами Надя.

– Тогда займись, – посоветовал Бран. – Отправим тебя долг исполнять в интересное место.

Хоть один такой козырь должен был быть на руках у Ярика-Брана. И Надя с русским паспортом и под другой фамилией оказалась в ЛНР.

Всех русских славян потихоньку прикрыли в начале десятых годов. И именно тогда поднялись и подали голос братья с Запада.

Че Гевара говорил, что для революции ему бы хватило и десяти человек.

Даже трех человек хватило бы. Накал был такой, что да, хватило бы и их. Но таких трех не было. Вернее, их близко к власти бы никто не подпустил.

Но в десятые годы Надя была совсем юна, а вот в четырнадцатый год она вошла уже экипированной и подготовленной.

Но, как оказалось, не настолько.

То, что может сделать с человеком человек, не сможет сделать никакая идеология.

Надя же не учла: кровь – не водица.

Олега она с легкостью перетащила на свою сторону.

Только кровь – не водица.

Олег ждал ее в лесу. Она знала, что ради нее он сдаст не то что город – продаст мать родную. Олега Надя окучила так, что он исполнял все, что бы она ни попросила. Был ее правой рукой. Кто фактически открыл ворота врагу – они. А сколько Надя уже ему рассказала о своих мечтах и планах? Надо было видеть, как Олег смотрит на нее. Звезды с неба так не смотрят, человек так на них не смотрит. А он так смотрел на Надю. Любое говорение становилось пылью. Все было в этих взглядах.

И он ее спасет. Он за нее ляжет на щит.

Только… кровь – не водица.

Женским коротким умом Надя не постигла этого, и в том была ее коварная ошибка.