Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Дети ловили им лягушек.

Французы поражались огромным лягушкам, предлагали детям попробовать.

Теперешние французы тоже поражались.

С тех времен их называли «жабоедами», потому что в общем ничего не изменилось.

Те же самые непомнящие французы. Те же самые лягушки плюс виноградные улитки от Манюшки.

В ту войну бабуля Лариски, легконогая девчонка, работала в подполье. На ее счету взрыв склада немецких боеприпасов.

Спасли ее только ноги. Потому что бежала она с братом в Берег, спасаться, к партизанам.

А навстречу им шли наши танки.

Навстречу шла Победа. А за спиной рвались снаряды.

В общем-то, в том, что от семидесяти домов по улице Базарной остались лишь печи и фундаменты, была виновата Татьяна Федотовна. Вот эта древняя на сей момент бабка. Она там все взорвала и сожгла вместе с немцами.

Утром на Головосека она также пробудилась рано, как всегда, и увидела в окно танк «Леопард», наводящий ствол на их дом.

Это было последнее, что увидела Татьяна Федотовна. Еще она успела перекреститься, чего не делала никогда до этого дня.

В конце сентября, когда разрешили заехать в село гражданским, от Ларискиного дома не осталось ни одной стены.

Отцова коляска стояла во дворе, к стене соседнего дома был прислонен красный новый велик. Целый и невредимый. Это поразило Лариску в самое сердце.

Увидев, что в подвале никого нет, Лариска принялась разгребать кучи осмоленного дерева, шифера и штукатурки. Никого не нашла.

Только прах былого. Она хотела верить в то, что ее родню увезли на Украину, чтоб потом обменять.

Лариска вынуждена была уехать из-за бесконечных дронов. Но потом приезжала еще и еще – и, наконец, нашла шуруп в куче кирпича от веранды.

И под кирпичом нашла и другое, то, что некогда было ее родными.

Брат Лариски сел в конце прошлого года по глупости, угнал мотоцикл. Но в августе подписал контракт в «Шторм».

Он был на другой стороне речки. Недалеко. Начал новую жизнь и радовался тому, что хоть так изменит себя перед людьми.

А Лариска под дронами моталась на пепелище своего дома. Искала тела, потом кости, потом пепел, и потом, найдя, не выдержала и после похорон принялась ездить с гуманитаркой по селам.

Они заезжали к людям, привозили им еду и генераторы, вывозили стариков, но сами верили, что скоро, уже скоро можно будет ехать домой и грести пепел и прах, чтоб заново построить дом.

Скорей строить новый дом, чтоб больше уже никогда, никогда не оставить его. По крайней мере, до новой войны.

Но до победы было еще далеко.

И приблизить ее можно было только делами.

39

С самого начала своей работы в Луганском госпитале, где часто не было времени выпить чаю и поспать благословенные шесть часов, Олег не мог понять, почему все время попадается на глаза Надежда Чернецова. Очень красивая. Похожая на маму в молодости. Но резче.

Почему она везде, где он.

Почему она за ним ходит? Красавица, умница. Как мать за сыном.

Спать положит его голову на колени. Постирает, погладит, уберет, накормит.

Полгода она его окучивала, наконец – цветы. Потом постель. Ого! Вот это девушка…

Еще месяц, когда цветы отпали – и начало просыпаться сознание.

Да ему повезло просто. Время угара и прелести бесовской.

Надя уже под кожей. И Олег сам себе не улыбается. Мать звонит – хуже этого нет. А потом он понимает, что Надя блатует его вместе с ней переводиться в Суджу. Он и сам уже не может без нее. Вот ей надо, чтоб он был с ней. Надя его не пилит, уговаривает, опаивает своей томностью, одуряет его. И вот он уже сам просит начальство его перевести… И через какое-то время они вместе с Надей, снова вместе, но уже в Судже. И это славно… И снова никто ему не нужен. Была бы Надя рядом.

Так наступает лето. Однажды его вызывает к себе начальник местного медбата, типа – спросить про Луганск. Но только без Нади…

А там сидит мужчина в камуфляже, даже без полевых знаков отличия. Просто пустой дяденька, охотник-рыболов. Да он же болтал с ним! Это же тот самый… Тот самый дяденька, который вместе с мамой приезжал. Но выглядит он по-другому. Теперь совсем по-другому.

Дяденька охотник-рыболов, оглаживая чашечку с кофеем, толкает речь. Держит слово час, два. Олег плачет, Олег вскрикивает, не хочет верить, не верит, потом верит.

Дяденька неполитизированному Олегу показывает канал некой Красули. Насечки, нашивки, дружки-приятели, майдан, лагерь, база.

Олег и верит, и не верит, но дяденька достает другой телефон и с тяжелым вздохом открывает другую галерею. Международный трибунал по расследованиям преступлений ВСУ.

И еще один альбом.

А там мама.

Там мама в Осетии, еще с фотоаппаратом и такая молоденькая, мама в Сирии, мама в Ливии, мама в Иордании. Мама на Украине, среди развалин городов, то есть… бывших городов. Это пока он рос.

Мама в форме. В бронике. В каске. Непривычная такая мама.

Мама на официальном фото. С нашивками.

– Так что держись, сынок, – сказал дяденька рыболов-охотник, не кто иной, как Вершина. – Ты ее уязвимое место. Ахиллесова пята! А как они узнали… Я сам не ебу. И никто понять пока не может.

Олег вышел на работу из изолятора через пять дней, он сильно болел.

Он лежал там один, прошитый этими штрихкодами, шифрами, чипами, фотками, сообщениями. И вышел на работу уже другим человеком. Но с таким румяным видом, что Надя даже не задала вопроса: «Что с тобой случилось?»

Ничего с ним не случилось. И все случилось. С ним случился конец. Олег с детства винил мать в своих неудачах, и сейчас ему стоило многих сил понять, прав он был в этом или нет. Раз он взрослый, хочет им быть, то сейчас самое время взять ответственность на себя. Его же предупредили, что вот ответственность – надо брать. А впереди будет что-то неожиданное, намекнули ему по телефону, когда он завел папку «Кнокс» и перестал делиться с Надей сокровенным.

И Надя, вдруг стала задавать, по его мнению, много вопросов. Часто не совсем корректных. И вообще – словно желтый сказочный туман нашел на него. Ну кто он? Солдатик, интерн… Кровь, конечно, его не пугает, но как не испугаться новой жизни?

Конечно, это всё. Любовь к Наде теперь будет другой. А он примет то, что его ожидает. Пусть всё случится!

Нет, он не подписывал договоров кровью, не играл с огнем.