Всё, во что мы верим - Екатерина Николаевна Блынская

Ника шла по полю с Надиным «Фортом» и боялась, что не дойдет до своих. Смотреть в глаза Никите теперь равносильно смерти. И не смотреть в них – тоже. Мягкая земля недавно вспаханного поля была густо засеяна осколками уже этой, новой войны. Но местами она была еще жива, и Ника видела и поздний лютик, и несломленные колоски ржи, и выгоревшую русую стерню. Шум на краю Железного нарастал, предвещая штатный апокалипсис. Но ничто вокруг не страшило больше, чем то, что внутри. Внутри Нику просто разрывало от множества противоречий и догадок, от осознания несделанных и сделанных даром дел, от сомнений, зачем она вообще куда-то идет, если ей, плохой матери, ничтожеству, надо остановиться и сдохнуть под кассетным градом.

И она остановилась. В сиянии заходило солнце за лесополосу, оттуда уже было хорошо видно Никиту, который путался в камуфле, чтобы бежать ей навстречу. Ника держала в руке значок, который отколола от броника, чтобы в случае чего, если ее найдут, узнали бы, кто она, по значку разберутся, будут думать и поймут. Ну один-то человек точно поймет. Хотя, может быть, и не вспомнит.

С этим значком в одной руке и с вражьим пистолетом Ника посмотрела в небо, где над ней зажужжал дрон.

– Это не война! – крикнула Ника дрону. – Это некрасиво! Это нечестно! Ты Бог! Ты все можешь, ну, убей меня! Если ты Бог – и все можешь, тогда убей сейчас! Я твоя жертва! Тебе смешно?! Ты пришел меня убить, но меня уже убили до тебя! Ты думаешь, нас можно победить? Никто нас не победит! Слышишь? Скажи это всем! Мы непобедимы! Мертвые не умирают!

Ветер шумел в лесополосе прямо перед Никой, тень деревьев уже падала на нее.

– Ну, давай! Бог войны! Или ты не бог войны?

У Ники уже не хватало дыхания, чтобы говорить, и она только молчала и ощущала страшную слабость в ногах. Но упасть теперь, тут было стыдно.

– Это наш, Ника! – крикнул ей из леса Тимур.

Дрон сделал круг над Никой и ушел в сторону.

– У меня теперь нет стороны, – сказала Ника.

В это время Никита уже бежал к ней.

Ника увидела его, и губы ее задрожали, будто она и вправду уже попрощалась с жизнью, а Никита, выскочив на открытое место из зарослей, схватил ее на руки и забежал обратно.

38

Псёл течет на запад. Когда-то Чехов, побывав в этих местах, отметил, что красоту курского приграничья нельзя сравнить с красотой Европы. Ни с Италией, ни с Альпами.

Псёл краше. Его чистые воды перебирают чётки водяных крапивок, и шепчутся тростники над янтарным от белого песка мелководьем. Когда припекает, хвостатые черепахи лежат камушками у берега, белые лилии цветут в заводях, где, наверное, до сих пор собираются на разговоры в ночи голубокожие навки.

Смиренно пасли здесь горнальские монахи рыже-белых телок и пепельных, пелёсых коров. Теперь, после пожара и обстрела, стада больше нет.

Нет и того тихого Псёла, где на бродах после четырнадцатого года были построены укрепления, на самом деле – фальсификационные, а вовсе не фортификационные сооружения: заходи и забирай.

С того же года единственный крестный ход в честь спасения царской семьи у недалекой станции Борки, когда царь Александр Третий не дал семейству погибнуть, держа на плечах обрушенный потолок вагона, был прекращен. Крестный ход с местночтимыми иконами и Пряжевской чудотворной, обходящий городки, хуторки, села в честь поступка, так потрясшего простых людей, единственный в своем роде, больше не возобновлялся.

До революции и после обносили иконами округу, останавливались в церквах и служили литургии, и крестный ход часто по две недели задерживался в селах и городках, уютных и аккуратных, светлых и теплых, как всё курское приграничье – страна света.

Только политика положила конец этому. Мост был разобран, на месте бродов – зеленые сетки.

Отсюда по дохристианской дороге, вымощенной белым камнем в те века, когда Горналь был еще городом и на месте поклонного креста стоял кром за валами, пришли хохляцкие танки на русскую землю.

И мяли белый камень, вдавливая его в меловые слои.

Панцири байдан кочевников сменились на панцири танков, что били по стенам монастыря – в который раз за века?

Благодаря лишь своей расторопности и Божьей помощи спасли Богоматерь Пряжевскую, спасли, вывезли под обстрелом, от продажи, от торга.

В который раз пришли сюда враги, и сколько они еще раз придут в будущем – описывать детям нового века.

Современный человек много о себе мнит, сидя на мясе предков и костях пращуров, но только когда его поднимут с такого холмика, опомнится, что далеко уже не видит.

Эти, кто приходит раз в столетие, два раза в столетие, часто выдыхается до того, как русская сила сделает первый вздох. И русская сила его делает, и ветер становится бурей, а буря – ураганом, но никто не придумал, как бороться с ураганом, и не придумает никогда.

* * *

В Надеждино впервые за всю его историю не осталось людей.

Остались беспризорных собаки, кошки, скотина и птица. Больше никого. Руины, и среди них растерянная фауна.

Какая-то фауна уже научилась жить с мыслью, что ее бросили, какая-то продолжала подставлять себя опасности.

Самое страшное, что собак теперь можно было только перестрелять.

В лесополосах кое-какая собака уже поела человечины, хохлы всюду пачками валялись. Вчерашние люди. Некоторые из них злее, чем те собаки. А некоторые почти невинные. Встретившие смерть на первом БЗ. Загнанные на эту войну страхом и шантажом.

Заградотрядами и иностранными командирами.

Военные действия продолжались, и в село въехали наши. Заняли дома, расположились в них и стали кормить оставшихся животных.

Хоть так, но село вздохнуло всеми своими руинами.

Возвращались и местные, гоняя на машинах под дронами – смотреть, как там с домами.

Вернулась и Лариска, подруга Ники.

После августа она работала в Курске санитаркой в госпитале. Но стала приезжать, сначала просто ожидая вести про отца, который с бабушкой и мачехой остался в Надеждино.

Бабушка должна была в этом году отметить девяносто восемь лет.

Лариска потеряла с ними связь в августе, когда вошли первые хохлы. Слабые весточки прилетели от родных, у которых еще не разрядился телефон.

Потом выходящие из села говорили, что со стариками все хорошо.

Вывезти их было невозможно, отец и бабка лежачие.

У отца титановые шурупы в ноге.

Бабушка не поняла, что за враги зашли в село. В старую войну ей было четырнадцать лет, когда пришли румыны