Ищите шпиона! Cherchez la spia! - Игорь Григорьевич Атаманенко

лезет мне в голову, когда мы со Светой бродим по Лувру. Я пытаюсь переключить своё внимание и оживляю в памяти бородатый анекдот об американце из Техаса, приехавшем на экскурсию в Париж.

«Вы знаете, — рассказывает он своим друзьям по возвращении на родину, — я осмотрел Лувр за пятнадцать минут».

«Как вам это удалось?»

«Вы же знаете, как быстро я хожу!»

III

Закрытая пуленепробиваемым стеклом мужиковатая Мона Лиза, исполненная великим Леонардо да Винчи так, будто писал он её, глядя на своё отражение в зеркале, не вызывает никаких эмоций. И что только находят в ней толпы японцев, постоянно окружающих этот остеклённый шедевр?

Может, только они и находят, а мы, европейцы, нет?

Холодный мрамор Венеры Милосской, наоборот, греет душу, но на ум идёт не возвышенное, а приземлённое: «во французском правительстве крала бы даже Венера Милосская, если бы у неё были руки».

Присмотревшись, я указываю жене на диспропорцию между головой Венеры и её торсом, не говоря уж о пышной заднице, и вновь разочарованные мы идём прочь.

Честно говоря, не будь рядом Светланы, я бы с ногами влез в шедевр Эжена Делакруа, в картину «Свобода», чтобы занять место рядом с полуголой бабой, которая с винтовкой и флагом убегает с баррикады от Гавроша.

Сдаётся мне, этот прохиндей овладевает бабами исподтишка, дождавшись, когда они захмелеют и заснут в укромном уголке таверны. В промежутках он появляется на баррикадах в жилетке и бухает в воздух из пистолета. Похоже, за этим делом его и подсмотрел Делакруа, незаконнорожденный сын великого дипломата-пройдохи и неуёмного бабника Талейрана.

«Лувр — не наш Эрмитаж, у нас богаче!» — понимающе переглянувшись, мы со Светой выносим вердикт и выходим на площадь, забитую туристами.

Суматошно мелькают видеокамеры и фотоаппараты. Греются на солнышке прикормленные голуби, которых хочется поджарить и сожрать.

Кстати, нигде в Париже такого блюда не найти, одни разговоры. Может, во времена старины Хемингуэя что-то и было, но теперь, увы…

Света локтем врезает мне в бок и взглядом указывает на старичка-иесусика. Тот, выйдя из туалета и напрочь игнорируя присутствие дам, отрешённо застегивает ширинку.

Я воочию убеждаюсь, что наши враги лгут, утверждая, что по этому признаку можно вычислить русских разведчиков. Да и где они? Кроме меня — никого.

…Медленно тащимся по Тюильри. Резиденция французских королей была предана огню активистами Парижской коммуны, а теперь на революционном пепелище разбит сад.

Едва живые выходим к Пляс де ла Конкорд, автобусы и автомобили лезут друг на друга — где же хвалёная французская галантность?

Тут было бы совсем неуютно, если бы на тротуарах не потрескивали весело жарящиеся каштаны, не разносился аромат кофе, смешанный с благовониями дорогих французских духов.

Наверное, здесь, на Пляс де ла Конкорд, Маяковскому пришли в голову строки: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва!»

Хотя вряд ли. Это место не могло навевать ему, подрядному глашатаю большевиков, презираемую ратоборцами-максималистами сентиментальность!

…В 1793-м на Пляс де ла Конкорд ещё раз была доказана безотказная действенность самого гуманного орудия Великой французской революции — гильотины.

Протеже большого человеколюба, врача по профессии Жюстена Гильотена, она лёгким дуновением ветерка снесла голову жены Людовика XVI, королевы Франции Марии Антуанетты.

Редчайший случай, когда человек наотрез отказывался от славы, более того — бежал от неё, а она то как полуденная тень шагала впереди, наводя ужас на встречных, то как тень полночная следовала за ним по пятам, наводя ужас уже на него самого…

Именно так и случилось с доктором, профессором анатомии, очень мягким человеком Жюстеном Гильотеном (Guillotine), чьё имя вручили орудию смерти — гильотине. А виной тому, как бы это ни выглядело парадоксально, — гуманность доктора.

В 1789 году Гильотен представил Учредительному собранию претенциозный проект реформирования французской пенитенциарной системы и придания ей большей гуманности. В частности, он предложил универсальный механический способ казни, исключавший ко всему прочему дискриминацию простолюдинов, коих довольно неуклюже вешали, по отношению к богачам и аристократам, коим относительно ловко рубили головы мечом или топором.

Доктор был не только носителем самой гуманной профессии, но и яростным противником мученических казней, потому-то и ратовал за механический способ умерщвления — молниеносный и наиболее безболезненный.

В ходе яростных дебатов предложение Гильотена наконец было принято и механическое устройство стало стандартным орудием умерщвления, а способ казни введён в Уголовный кодекс.

Впоследствии идею усовершенствовал секретарь Академии хирургии доктор Антуан Луи. Именно он стал автором чертежей, по которым в начале 1792 года изготовили первое рабочее устройство с характерным тяжёлым косым ножом. В честь создателя его окрестили «Луизон», или «Луизетта».

Как ни странно, но через некоторое время к «машине смерти» каким-то непостижимым образом прилипло имя Гильотена и, несмотря на все усилия его семейства, сохранилось навсегда.

Впрочем, наследники доктора сумели найти выход. В начале XIX века они отказались от фамилии «Гильотен», заменив её другой, которая до сих пор хранится в секрете. Такова плата за страх позора и отступные сомнительной славе!

Вопреки расхожему мнению, Гильотен не был обезглавлен посредством его механической тёзки, а умер от фурункулёза в 1814 году.

Гильотина стала первым «демократическим» способом казни и быстро вошла в обиход на всей территории Франции. По оценкам историков, за первые десять лет эксплуатации ножом «машины смерти» были обезглавлены 15 тысяч человек.

Со временем «секира Великой французской революции» была опробована и в других странах. Наибольшую популярность она приобрела и была принята на вооружение в Германии. Только в 1938–1945 годах нацисты применили её 40 тысяч раз, то есть каждый день в корзину скатывались 15 отрубленных голов!

Согласно оптимистичным выводам французских патологоанатомов (правда, не удосужившихся опробовать «косой нож» на своей шее!), «демократичность» гильотинирования заключается в том, что отсеченная голова остаётся в сознании всего лишь 5—13 секунд, в то время как жертва виселицы почти минуту осознаёт свою незавидную долю.

Исходя из этого, французские демократы не могли допустить, чтобы при исполнении смертного приговора над преступником в течение целой минуты глумлению подвергалось его человеческое достоинство. Железный аргумент в пользу гильотины. Правда, не без привкуса ханжества и лицемерия.

Стоп! Опять на память приходит всякая чертовщина. Гильотина, кровь, отсечённые головы. Когда, наконец, оставят меня в покое эти обезглавленные бомжи — дело «ВУРДАЛАКИ»?!

Ведь 10 лет минуло с тех пор, и на тебе — даже в Париже они меня нашли! А всё потому, что я с детства не привык оставлять какое-то начатое дело на полпути. Чёрт бы побрал эти домостроевские замашки!

«Забудь о “ВУРДАЛАКАХ”, выкинь их из