Ищите шпиона! Cherchez la spia! - Игорь Григорьевич Атаманенко

головы, — говорю я себе, ты же — в Париже. Где эти гильотинированные бомжи и где ты?! Они — остались в прошлом, а ты со Светой исполнил, наконец, семейную мечту и прибыл в город, о котором Хемингуэй так великолепно отозвался, назвав его “Праздником, который всегда с тобой”. Ну, так и празднуй, чёрт возьми, времени-то судьбой не так уж много отмерено!..»

…Чтобы переключить своё внимание на что-то более приятное — себя тоже надо уметь обманывать! — мы входим в подвернувшуюся таверну, заказываем экзотический продукт даже для наших новоявленных олигархов и начинаем священнодействовать над мидиями по-провансальски, которые нам подают в эмалированных кастрюльках, горячих, как пламя всеочищающего ада, из которых они, мидии, торчат, раскрывши своё лоно.

Если «топтуны» из французской контрразведки наблюдают, облизываясь от зависти, как мы поглощаем мидии, то они нам, конечно, этого не простят — какую-нибудь каверзу устроят непременно. И будут правы, отомстив за устроенный нами сеанс садомазохизма…

Так, прочь из таверны!

IV

Мы входим в какую-то анфиладу лавчонок, торгующих антиквариатом, дорогими безделушками, ранее принадлежавшими французским королям, их вассалам и завоёванным ими нациям и народам. Содержимое каждой лавчонки убеждает нас, что на долю всякого туриста, приезжающего в Париж, ещё хватает нераскрытых тайн.

Это ощущение усиливается, когда мы натыкаемся на галерею, где свободно — были бы деньги! — можно приобрести полотна всемирно известных художников Эдуарда Мане, Поля Сезанна, Ван Гога, Гогена и обожаемого Светой Тулуз Лотрека — подлинники!

Увы, на мои командировочные можно приобрести разве что запах этих картин.

Кстати, о запахах. Вчера у магазина «Самаритэн» какие-то развязные парень и девица, приняв нас за американцев, пытались всучить нам запаянные консервные банки, наподобие пивных, по пять франков за штуку.

Уверяли, что в банки закатан — ни много ни мало — воздух Елисейских полей. На банках по-английски были исполнены надписи: «весенний воздух», «осенний воздух», «утренняя свежесть», «вечерний бриз» и так далее.

Мы, не сговариваясь, замедлили шаг. Пройдохи оценили наш поступок со своей, коммерческой, колокольни. Я же просто искал подходящие слова, чтобы изящно, не по-американски, ответить на их притязания.

«Согласен, — наконец нашёлся я. — Воздух с Елисейских полей — это прекрасно, но я ищу консервированные экскременты апостола Петра!»

…Двигаясь мимо лавчонок, сплошь увешанных картинами мастеров разных эпох, от классицизма до постимпрессионизма, замечаем какие-то странные статуэтки, подсвечники и настольные лампы. Они вносят некоторый диссонанс в интерьер галереи и не могут не привлечь нашего внимания.

Подходим к прилавку и начинаем их рассматривать. Боже праведный, да это же настоящая кунсткамера, но как оформлена!

Шокированные мы молча смотрим друг на друга. Все выставленные на продажу предметы домашнего интерьера имеют заполненные жидкостью прозрачные полости, в которых находятся… Да-да, человеческие головы!

Прямо наваждение какое-то! Я от них бежал с Пляс де ла Конкорд и вдруг…

С чем боролся, на то и напоролся!

Голов, отделённых от туловища, целая коллекция: негритянские — цвета зрелого баклажана, с расплющенными носами, коровьими губами и курчавыми волосами.

Самурайские — жёлтые, с тремя волосинами вместо бороды и хищным прищуром щёлочек вместо глаз. На лбу у одной такой головы замечаю каллиграфически исполненный красный иероглиф.

Славянские — бородатые, разухабистые, испитые хари. Встретишь такую в ночи — враз обделаешься от избытка чувств…

Света — человек тонкий, она знает, какие ассоциации у меня могут вызвать эти головы, ведь когда-то я ей рассказывал о гильотинированных бомжах. А теперь она помогает мне взять в узду мои эмоции.

— Спокойно, Олежек, — ласково поглаживая меня по руке, говорит она, — больше юмора, ты же в Париже! Это всего лишь кукольные головки, надо к ним прицениться. Новый год на носу, тебе нужно позаботиться о подарках для друзей, так что — вперёд!

Головы выглядят вполне натурально, это — не мумии фараонов, выставленные в Эрмитаже. Черты лица не просто узнаваемы — они будто вырезаны из кости, нос губы, даже щербинка между передними зубами, всё — как и положено искусно сделанной кукольной головке, только большего размера.

— Светуля, — с готовностью откликаюсь я, — представь, как мы развесим пару-тройку таких головок для наших внуков на новогодней елке. Вот будет-то потеха для гостей!

— Если, конечно, ни с кем не случится сердечного приступа! — сухо отвечает Света. — Это же от лукавого или от мистера Хичкока, ты не находишь, дорогой?

Я гляжу на головы со смешанным чувством страха, отвращения и восхищения одновременно, не в силах оторвать взгляда. Они действуют на меня завораживающе.

Нечто подобное испытывают люди, стоящие у стеклянной перегородки, за которой струятся кобры, принимая предбросковую стойку.

Чёрт! Как всё-таки хороши эти головки, они — произведение искусства! Или они хороши, потому что выглядят слишком естественными? В моём воспаленном воображении опять возникают образы, казалось, задавленные глыбой прошедшего десятилетия.

Нет-нет, надо немедленно всё прояснить. Но ведь минули 10 лет. Ну и что? В контрразведке не бывает сроков давности — в атаку, Олег!

V

Наше заинтересованное отношение к выставленным на продажу головкам не остаётся незамеченным. Пожилой грузный мужчина с улыбкой, от которой тают снега Килиманджаро (вот у кого надо пройти стажировку нашим продавщицам!) и дежурной фразой:

— Что желаете, медам, мсье? — приближается к прилавку.

В таких лавчонках, как и в любом французском ресторане, завсегдатаем вы станете с первого захода, если, конечно, не будете экономить на своём имидже солидного клиента.

В ресторане надо дать обильные чаевые, в лавчонке — с первого жеста продемонстрировать свою неиссякаемую кредитоспособность. Ну, скажем, приобрести, не торгуясь, дорогую безделушку. Лучше пару. Этот способ — родной ключ к потаённым замкам сердец стоящих за прилавком торговцев.

Стоп! К этим уловкам надо прибегать лишь в том случае, если вы намерены вновь туда вернуться за чем-нибудь более существенным или что-то разузнать. Я — да, намерен разузнать!

…Против лома — нет приёма! А он — в правом кармане моих брюк. Театральным жестом я достаю перетянутый резинкой «пресс» баксов.

По сути — это «котлета» в долларовом исполнении. С двух сторон «пресс» обложен стодолларовыми купюрами, а между ними — однодолларовые. Хвала и слава американским казначеям — они позаботились о том, чтобы купюры разного номинала были одного размера! С помощью «котлеты» мы со Светой легко проходим за богатых туристов из Штатов.

Не подумайте плохого — на случай, если незнакомка из Штатов, с которой мне предстоит встреча, окажется в затруднительном материальном положении, меня снабдили, ну, о-очень кредитоёмкой золотой карточкой из тех, что «новые русские» веером рассыпают перед официантами и продавцами фешенебельных заведений.

«Котлета» — это наша домашняя заготовка, наше со Светой изобретение, секретное