Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

И довольно ловко, не потревожив тянущуюся к локтю трубку, извернулся, забинтованной — только пальцы видать — рукой вытащил ящик тумбочки, и оттуда — что-то вроде бумажника.

— Ты без броника был? — растерянно спросила Ольга, разглядывая хищный след посередине кожаной книжечки. Кровавый след в глаза не бросался, кожа и так была темной, а вот короткий разрез — очень даже.

— Да как же! Осколок его прошил и в ксивник воткнулся. Ну и в меня немножко, как раз между ребрами, фигня, короче. Но если бы не ксивник, точняк бы до сердца достал.

Кожаная книжечка распахнулась. Документы, кровь… И на фотографии в правом отделении — тоже кровь. И след от проклятого осколка посреди темного узкого пятна. Если бы осколок шел чуточку правее…

Тогда Ольга закрыла бы спасительный ксивник, подивившись на везучесть Данилы…

Но осколок прошел там, где он прошел. И фотография почти не пострадала. Всех, кто на ней был, можно было различить без проблем.

Нет, Ольга не закричала. Не забилась в истерике. Госпитальные месяцы не прошли даром, спросить она сумела почти спокойно:

— Это же… здесь?

Данила оттопырил большой палец:

— Точняк! Узнала место? Видишь, я тут у вас постоянный клиент. И мне положены всякие бонусы. Поэтому — девушка, что вы делаете сегодня вечером?

— Перевязки, санпроцедуры, санобработку палат… — почти не думая, бросила Ольга.

Место она узнала, конечно: еще бы не узнать! Но к черту место!

Посреди наизусть знакомого холла второго этажа на коляске сидел… Виктор! Похудевший, с впалыми щеками, с потускневшими, словно пеплом присыпанными глазами — но это был, безусловно, он!

— Кто это?

— Ну меня видишь, я слева, самый красивый, вот бинты с морды снимут, убедишься, — палец, которым он тыкал в фотографию, по сравнению с замотанной бинтами кистью казался странно темным. — Вот Макс, Макс Огнев, вот Андрюха Ножнов, а на «бэхе» — Костик Найденов.

Макс, значит, Огнев. Знакомое имя Ольгу почти не тронуло, тем более неизвестный ей Андрюха, для нее на этой фотографии был запечатлен один-единственный человек. Поэтому она довольно глупо переспросила:

— Костик?

— Ну да, — подтвердил Данила. — Ничо так мужик, сперва в депрессуху ударился, ноги-то видишь, только колени и остались, ну он и решил было, что все, жизнь кончена. А после вроде ему Макс мозги вправил, то есть сперва Андрюха, они в одной палате лежали, потом уже Макс, а Михал Евгеньич протезы обещал, типа лучше своих будут. Ну он крут нереально, кремень мужик, слово железное, да он и без обещаний до фига делает. С Костика при мне и мерки снимали, и тренироваться начал, протезы-то, даже самые крутые, все ж не родные конечности, к ним приноровиться надо. А Михаил Евгеньевич ему еще тренажер подогнал, там вообще… Это я, правда, уже, считай, и не видел. Мы все в учебку уехали. Ну то есть я с Андрюхой — сразу домой, в смысле назад, к своим, ученого учить — только портить, Макса вроде на повышение двинули, ну и соответственно на курсы переподготовки.

— А Костик? Домой? То есть на гражданку?

— Да щаз! Тоже на курсы, ему Андрюха расчудесно разобъяснил, что ноги — фигня: чтоб птичками командовать, голова нужна, ну и руки желательно. А так — хоть на коляске. Но протезы ему наверняка подогнали, потому что Михал Евгеньич…

В Ольгиной голове вдруг всплыл мерзкий Генкин голос: «Папахен в дроны уперся, да еще по госпиталям мотается, волонтерит типа»…

— Кремень мужик, я поняла. Его фамилия, случайно, не Борецкий?

— А ты откуда… — Данила поднял замотанную руку почти к самым глазам, пошевелил зачем-то пальцами. — Ну песец котенку! Хотя чего я удивляюсь, тут и не такие совпадения бывают. У нас парень один отца своего встретил, с которым чуть не двадцать лет не контачил, типа тот подонок, бросил их с матерью, все дела, а оказалось, мать его сама и выгнала, потому что у нее новая любовь случилась. Да неважно. Осколок мой — тоже совпадение. Точнее, ксивник на месте осколка. Короче, Костик остался учиться дронами управлять, ну то есть не тут остался, в учебке, но давно, сейчас, небось, уже тут где-то, — Данила мотнул головой, как бы обозначая направление.

Мотнул неопределенно, но Ольга поняла, конечно: «тут» обозначало, скорее, «там». Там, за ленточкой.

Сердце… черт его знает, что там сейчас было на месте сердца. Может, Ольге все это вообще снится? И Данила с его везением, и фотография, в которую воткнулся осколок, и…

— Так ты не только Михал Евгеньича, ты и Костика, что ли, знаешь? — не унимался Данила.

Улыбнуться у Ольги не получилось. Даже плечами пожать. Все тело превратилось в набор разрозненный деталей, угловатых, цепляющихся друг за друга — больно. Дышать — и то получалось не очень. А уж произнести что-то пересохшим и, кажется, растрескавшимся горлом было и вовсе невозможно. И кивнуть «да» или мотнуть головой «нет» тоже было совершенно невозможно.

Данила глядел на нее пристально, внимательно, чуть прищурившись — как будто знал. Как будто и говорить ничего не требовалось…

Глава 18

У Бога на пороге

Молчуном Костю Найденова прозвали, потому что он… молчал. Нет, он не был немым, на команды, приказы и распоряжения отвечал четко и внятно: «есть», «так точно», «никак нет» и тому подобное. Ничего сверх предусмотренных уставом реплик от него услышать было нельзя. Словно речевой центр в мозгу растерял все свои настройки. Врачи пожимали плечами: вероятно, контузия может давать и такие странные последствия. Амнезия? Ну может быть. Такая вот своеобразная амнезия.

Его пытались расспрашивать о прошлом: где служил, где был ранен или хотя бы в какой школе учился — он только головой мотал. То ли не помнил, то ли сказать не мог из-за тех самых «сбитых настроек речевого центра». Его даже хотели демобилизовать, хотя физическое восстановление проходило отлично. Но Костя твердил: «нет» и «я здоров», что, видимо, означало, что он хочет продолжать службу.

Не считая странной речевой аберрации, он действительно был здоров. И довольно быстро выяснилось: Костя — прирожденный разведчик. Внимательный, наблюдательный, как мало кто, умеющий передвигаться быстро и скрытно. Его скорости реакции можно было разве что позавидовать: этому не научишься, только родиться таким.

Артем, хоть и подхватил от Данилы привычку к балабольству, в отсутствие наставника становился не слишком разговорчив, так что с Костей-Молчуном в напарниках ему было отлично.

Ночь выдалась облачная, ущербная луна проглядывала лишь изредка, звезды и вовсе пропали. Кладбище в темноте казалось декорацией к постапокалиптическому — или, быть может,