Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

Только часа через три удалось свернуть в крошечную каморку, где, кроме узкой кушетки и шкафа с причиндалами для уборки, не помещалось ничего. Столом служил широкий подоконник, на котором жили чайник и несколько кружек. В общую комнату отдыха Ольга заходить до сих пор стеснялась. Какой может быть отдых, когда еще столько не сделано? Но иногда короткая — на пару-тройку минут — передышка была просто необходима. Потому что бегающие перед глазами огненные мушки — совсем не дело.

Затылок уперся в стену, у которой стояла кушетка, глаза закрылись сами собой. Стало легче. Вот так. Она совсем немножко посидит, подышит размеренно и спокойно — и все пройдет.

— Олюшка… — тихий голос ворвался в темное безмолвие, как грохот обстрела. — Неуж приболела?

— Устала, теть Маш, я сейчас…

— Сиди, сиди, — мягкая рука погладила Ольгино плечо, не давая подняться. — Вот, возьми-ка.

Чай был крепок, в меру горяч и сверх всякой меры сладок. И еще — необыкновенно пахуч.

— Теть Маш, а это точно чай?

— Чай, чай, — заворковала пожилая санитарка. — Ну мятка там еще, душица, ну и лимонник. Мне сноха из Иркутска присылает, — она чуть склонила голову, подставив ладонь под щеку, — и стала ужасно похожа на бабушку из заставки к какому-то сказочному фильму: у той были такие же глаза, и такие же щеки, темноватые, в мелких морщинках, как печеное яблоко, только платок у той был пестрый.

С чего бы это вспомнилось вдруг? Чаем с волшебными травками, наверное, навеяло.

— Вкусно… — Ольга даже прижмурилась от удовольствия.

— И полезно! — назидательно сообщила тетя Маша. — Небось, не евши весь день бегала? Вот и попей, самое то. День-то еще только на переломе…

Да, до вечера было еще бегать и бегать, а ноги гудели так, словно Ольга уже отмахала километров двадцать. Или даже тридцать. День выдался и впрямь на износ. Впрочем, последние все были такие: ВСУ двинулись в давно обещанный «контрнаступ», двинулись не особо результативно, но… но. Раненых стало ощутимо больше. И вдруг она вспомнила про Юльку:

— Теть Маш, а наших сегодня не привозили? Ну… медиков то есть.

— Привозили утречком, темно еще было. Парнишка молодой, с ним боец, которого он там оперировал. Боец-то ничего, а парнишка весь посеченный, Илья Сергеич уж его штопал-штопал, прямо вышивал. Шкурка-то, ладно, нарастет, но там сосуды… Парнишка-то, Олюшка, из этого бойца гранату вытащил! Из живота прямо!

— Гранату? — переспросила девушка, хотя чего удивляться, на всякое насмотрелась.

— Не которые кидают, а которыми стреляют, но все равно, говорят, граната. Вот он ее, значит, вытащил, во двор выбежал, отбросил, а назад не успел, его осколками и посекло. Так он еще к столу вернулся, бойца зашил, Илья Сергеич сказал, он сам бы лучше не сделал. А сам крови потерял, о-ох…

— Броник же недолго надеть. Если граната…

— Да уж не глупее тебя они там… — перебила тетя Маша. — Небось, и спят в них… Был бы без броника, и не довезли бы, это уж те осколки, что мимо пролетели, его посекли, ладно руки-ноги, а шея-то? А лицо? Нет, лицо почти целое, и глаза целы, только бровь посечена и висок, а вот по шее чиркнуло… Шапкин, что ли… Или Шувалов…

— Не Шаповалов?

— Точно, Шаповалов, а ты откуда…

— Сашка… — выдохнула Ольга.

— Твой, что ли? — строго осведомилась тетя Маша.

— Нет-нет, просто старые знакомые… — мигом догадавшись о причинах строгости старой санитарки, она улыбнулась и покачала головой.

— А то смотри… С ним сестричка прибыла, она, значит, пока он бойца-то штопал, еще там то есть, и помогала, и кровь пыталась остановить. А пока Илья Сергеич не закончил, так у стеночки и просидела. Прозрачная, на просвет видать, но, видать, крепкая. Выходит она этого Сашку. Раз уж Илья Сергеич сказал, что угрозы нет, только кровопотеря, ну тут уж… сама знаешь…

Ольга знала. Насмотрелась. Кровопотеря, даже без иных серьезных повреждений, могла давать всякие неприятные эффекты. А у Сашки, весьма вероятно, еще и контузия, раз стоял близко к взрыву. Но Юлька… Юлька справится.

— Ольга! Ольга где? — узкая дверь из коридора распахнулась, пропуская в каморку хорошенькую девушку в такой же, как у Ольги, хирургичке, только бейджик сообщал, что она не санитарка подай-принеси, а настоящая медсестра. Ольга видела ее недавно — не то на складе, не то… нет, не вспомнить. Новенькая. — Вы Ольга?

Та кивнула, допила одним глотком чай, чмокнула тетю Машу в «яблочную» щеку, взглянула вопросительно.

— Там… в седьмой палате… — девушка задыхалась, не то от волнения, не то бегать по коридорам еще не привыкла. — Он капельницу выдернул, а поставить не дает, Ольгу требует.

Седьмая палата находилась вне Ольгиного ведения, но она лишь плечами пожала: раз боец требует, значит, пойдем. Других Оль в госпитале не было. То есть была одна, из волонтеров, давно уже, потом куда-то подевалась. Тоже, наверное, «сердце не выдержало смотреть».

«Ольгу требует», — стучало в голове.

Ее собственное сердце, дрогнув, забилось часто-часто. И больно — словно ребра ему, сердцу мешали, словно выпрыгнуть оно хотело, полететь туда, где неведомый боец звал ее. Конечно, это не мог быть Виктор — но сердце рвалось туда, куда тянула глупая, бессмысленная, оглушительная надежда…

— Оль-га… Оль-га… — хрипло звал узкоглазый парень, чья смугловатая кожа сейчас смотрелась мертвенно-желтой. Приоткрытые глаза — вероятно, черные, но сейчас блеклые, как пленкой подернутые — «глядели» мутно, словно не видя.

Сердце дернулось было — но Ольга на него привычно цыкнула: работай спокойно, не до тебя. Покачала головой, оценивая ущерб, забормотала успокоительно:

— Тихо, тихо, я здесь, сейчас все сделаем.

В вену удалось попасть не с первого раза, со второго, но с такими сосудами это можно было считать победой. Руку, тоже смугловатую, неожиданно гладкую, без волос, она прихватила к кроватной раме пластырем, да еще и бинтом.

— Оль-га… Оль-га… — все так же хрипло неслось с кровати. И взгляд приоткрытых глаз был все таким же мутным, расфокусированным. И вообще…

— Без сознания он, — горько усмехнувшись, констатировала Ольга. — Что ж ты…

— Я… — девушка чуть не плакала. — Я… не поняла… думала, он вас… тебя зовет.

— Не меня. Девушку свою. Или жену. Или сестру. Зафиксировать бы его, не то беды не оберешься. Не только руку, а вообще.

— Привязать? — ужаснулась медсестричка.

Ольга покачала головой, оценивая послеоперационные повязки: правая рука и живот, плохо. Объяснила испуганной коллеге:

— Без сознания — это не значит, что он в куклу превратился, мало ли, что ему там мерещится. А попытается встать — тут не только система вылетит, тут и швы разойдутся, и ладно бы