Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

готическому — фильму. Поваленные пирамидки, разбитые надгробия, скрученные, как будто скомканные оградки, воронки, и все это затянуто жухлой порослью, залито грязью, завалено подгнившей, уже прошлогодней листвой — и не разобрать, где были могилы, а где — дорожки меж ними. Словно потоптался тут неведомый великан, а когда ушел, небеса залили руины осенними ливнями, завалили сугробами, размыли весенними потоками. Великан, конечно, не ногами тут топтался, а лупил по кладбищу снарядами и ракетами, но какая разница?!

Вскоре, однако, затянутые бурьяном развалины сошли на нет. Часть кладбища все же уцелела. Совсем старая — некоторые надгробия стояли тут с начала прошлого века, а то и с конца позапрошлого: луна, мелькнув в крошечном облачном окошке, высветила на одном 1894 год. Что значилось слева, где полагалось стоять дате рождения, Артем разобрать не успел. Только подумал: все эти люди, что здесь лежат, они ведь умерли давным-давно, еще до того как все завертелось в огненном вихре: до первой русской революции (из которой он помнил только тухлое мясо на броненосце «Потемкин»), до Первой мировой войны с ее ужасами — первыми танками, первой газовой атакой (он вдруг вспомнил, откуда взялось название иприт), осадными гаубицами… Эти люди не дожили до «Великого Октября» и Большого террора, до… до всего страшного. Но, как ни крути, великого.

Странно как-то: могла ли страна, послушно легшая под большевиков, сломать хребет нацистской нечисти? Он пожалел, что даже школьную историю сдавал по шпаргалкам. Его скудные, неведомо где и как надерганные познания о прошлом противоречили сами себе. И значит, многое из того, что он якобы «знает», — вранье. Или как минимум ошибка. И это… неправильно.

Надо Виктора обо всем этом расспросить, он же историк. Потом, когда все закончится — мы же непременно победим! — и встретимся, ну конечно встретимся.

В этой части кладбища даже надгробия были другими. И кресты кое-где возвышались — разные, но чем-то и сходные. Эти люди прожили жизнь в мирной стране, в России Лета Господня, о котором так трогательно писал Шмелев (на даче, где Артем когда-то прятался, интернет прорезался лишь изредка, но было немного книг, и, спасаясь от скуки, Шмелева он зачитал буквально до дыр).

Сейчас это казалось выдумкой, сном — и его собственные прятки на чужой даче, и уж тем более то, о чем писал Шмепев. Но сны ведь тоже необходимы?

Не только же темнота должна быть в жизни. Темнота, сквозь которую они крадутся в полном обвесе. Ни фонарей, ни хотя бы света из окрестных домов — тут давно никого не было, от большинства домов остались огрызки, а те, что относительно уцелели, щерились черными разбитыми окнами. Про фонари же и думать-то глупо. И отлично.

Темнота — это хорошо. Сейчас — хорошо. Она укрывает от чужих глаз…

Метнувшийся наперерез кролик на экранчике прибора ночного видения вспыхнул неправдоподобно ярко — единственное теплое пятно в окружающем пространстве. Единственное, кроме них с Молчуном. Тот вдруг остановился.

Из просевшего, но относительно свежего холмика торчал колышек с криво прибитой дощечкой. Наклонившись, Артем сумел разобрать на светлом дереве кривую черную надпись: «москальский пiп».

— Похоже, настоятель… — он повел рукой в сторону уже совсем близкой громады храма.

И хотел было уже двигаться дальше — священника было жаль, но его по крайней мере предали земле, и большего сейчас сделать было точно нельзя — но Молчун мотнул головой, выдернул колышек и оторвал дощечку, прибитую на один гвоздь. Погладил, словно утешая, и показал напарнику. Дощечка оказалась иконой. Образ Богородицы «Семистрельной», Богоматерь с семью мечами, память о семи скорбях Богородицы. Даже Артем, от религии предельно далекий, про этот образ знал. Поцеловав икону, Молчун бережно положил ее на холмик.

Тот, кто под ним лежал, совсем недавно жил в домике, примыкавшем к храму.

И сейчас там горел свет, хотя сам храм высился темной скалой, такой же безжизненной, как остатки поселка. Артем сосредоточился, вспоминая раздобытый план храма и пристроек: из жилища настоятеля можно было попасть прямо в алтарь, а за ним начинался путь наверх, на колокольню. Артем чуть повел плечом, и этого коротенького жеста было достаточно. Еще несколько шагов — и они замерли справа и слева от двери в домик…

— Козир — вiно, дуракам змiна.

— Ти все одно дурень, як кеозир не мiняй.

— Зара подивимося, хто тут дурень. Малий, ти чого трусишся?

— Вiдчуття якесь неприϵмне.

— Малому все мерцi ввижаються. Боятися тра живих, а не мертвих. Що, дурнику, боiшся, що попик забитй прийде?

— Та ти сам, до речi теж у церкву не заходиш, I до дзвiнницi мчиш прожогом — певно, вiд великоi хоробрости?

— Багато ти розумiϵш! Не люблю я iкони москальськi. Страшнi вони. Отой Спас — вiн так дивиться, як москаль. Повибивав би йому очi так не дiстатися… налий, чи шо[1]?

Что-то забулькало.

— Немаϵ нiякого Бога, — вклинился в разговор третий голос, перекрывая это бульканье. — Аби Вiн був, чи ж Вiн нас не покарав би? А раз його нема, то ми можемо…

— Ну i гидотна смага! — сказал первый голос. — Гнилим буряком вiддаϵ.

— У «Магури», певно, зараз не самогон п'ють. Як не прийду до них — завжди горiлка на столi, — отвечал второй.

— Так то «Магура», — прокомментировал первый. — Вони з бiса хитрi по всьому фронту гасають, нагребли скарбу вагони[2]…

И тут Молчун, перебросив автомат (вооружены разведчики были новыми ОЦ–69 от Калашникова — короткий бесшумный автомат с бесшумным же подствольным гранатометом) из походно-боевого положения в боевое, поднялся на крыльцо… и постучал в дверь.

Артем ничего не знал о том, как Костя сидел в погребе с беглым мобиком из ВСУ, и тем более не мог предположить, что украинская речь всколыхнет те самые воспоминания… Но напарнику он верил. А того вел инстинкт разведчика: используй все возможности. Вот он и… использовал.

— Кого це чорти приперли? — раздалось изнутри.

— То я, Микола, — хрипло сообщил Молчун.

— Який ще в бiса Микола?

— Микола Кравцiв, з «Магури»[3], — ответил Найденов. Мыкола Кравцив из Коломыи никогда не служил в «Магуре», но эта разросшаяся, как раковая опухоль, карательная бригада нацистов вообще никогда не имела четкого состава, то присоединяя ошметки битых нацбатов, то отпуская какие-то свои куски в свободное плаванье. Личный состав «Магуры» сменился уже четыре раза, то есть три ее состава уже ушли в украинский перегной, и сейчас воевал четвертый… В прошлом году, конечно, это еще было не так, тогда «Магура» была выбита только один раз, но о вечной чехарде с прибылями и убылями Мыкола Косте рассказывал.