Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

«Надо Вику сказать, — устало думал Макс, — что хорош уже шифроваться. То-то в штабе, хм, удивятся, когда я пришлю два разных представления к награде за одну операцию и на одно и то же имя. Не поймут. А Героев я ребятам выбью — и Артему, и Найденову-раз — даже если костьми лечь придется. И Вику пора “мужика”, давно заслужил. Мой предшественник на него рапорты писал уже, а этот баран каждый раз уворачивался, прямо как Нео от пуль. Ничего, от меня не увернется. Ты у меня, друг дорогой, все их скопом получишь. И раскрыться я тебя заставлю».

От храма до картонажки на броне доехали быстро. Спрыгнув с БТРа, Макс поспешил во двор между руин, где бродили саперы со своим боевым охранением, искали неразорвавшиеся боеприпасы от ЗРК. Сам комплекс, обугленный и искореженный, стоял на краю здоровенной воронки, из которой торчал бок не менее покалеченного танка с едва различимой надписью «Гетьман Порошенко», весь в языках ржавчины, явно не вчера подбитый.

— Командир, командир! — к нему подбежал боец, маленький, но грозный бурят Цындындомбаев, лучший из снайперов, каких когда-либо встречал Макс, кажется, из тех самых легендарных охотников, что способны попасть комару в любое из крыльев на выбор. — Там… — он задыхался и махал руками, показывая куда-то себе за спину, в развалины картонажки. — Тут… такое…

— Не тараторь, — остановил его Макс. — Там — что? И там или тут?

— Там, — Цындындомбаев опять махнул в сторону разбитой картонажки. — Тут же в прошлом году бились, понимаешь?

— Чего не понять, я сам тут был. Да и этот… «Гетьман», мля… не вчера в эту воронку свалился. Да и из самой воронки, глянь, бурьян кое-где торчит, прошлогодняя она.

— Так точно, командир! — обрадовался Цындындомбаев и тут же погрустнел: — И наши ребята здесь погибли… Местные говорят, их в братской могиле на каком-то выгоне схоронили, с бандерами вперемежку.

— Ты потому такой взбудораженный?

— Никак нет, командир. Один из них письмо оставил.

— Письмо? — не поверил Макс.

— Письмо. На стене. Там осыпалось малость, но что он написал, цело…

— Шагай, показывай.

* * *

Нет, он помнил, что Цындындомбаев сказал про общую могилу на выгоне, но рука сама собой потянулась к голове — обнажить перед павшими. Пальцы наткнулись на бинт. Так что Макс, чуть опомнившись, просто склонил голову.

От бывшего здания мало что осталось, но этот кусок стены уцелел — торчал, щерясь во все стороны выщербленными, выломанными кирпичами. Как памятная стела.

Черный маркер выдержал и близкие взрывы, и дожди, и снега — их за прошедший год, должно быть, немало врывалось через обрушенную крышу. Надпись, лишь немного припорошенная кирпичной и цементной пылью, глядела внятно и четко:

«Братья! Когда вы отобьете у бандер этот город, позаботьтесь о моих родных — папе, маме и сестре. У них никого нет, кроме меня, а я погибаю, но не сдаюсь! И о родных мои друзей…

…капитана Хрущева Василия Иосифовича, старшего сержанта Дроздова Вадима Кирилловича, ефрейтора Лебедева Анатолия Анатольевича, рядового Карамышева Адама Исмаиловича.

Смерть бандеровцам! Ефрейтор в/ч… Дмитрий Дятлов».

Здоровенное коричневое пятно справа было, вероятнее всего, кровью…

— Вот и Димка нашелся, — тихо пробормотал Макс. — Что ж за день-то такой! Говорили ж тогда, что эвакуировали рембат… а получается… ничего не получается… кто на той «санитарке» да со мной на «Чаке Норрисе» уехал — последние были… мои ребята… а рембатовцы так и… Эх, Димыч…

Вдали что-то грохнуло, и перед соседней, обрушенной стеной появился неведомо откуда вездесущий Цындындомбаев:

— Командир, командир! Там… — он мотал головой, потрясая смуглым кулаком, и узкоглазое лицо его странно сморщилось.

— Докладывай внятно, — уже почти спокойно велел Макс.

— Нацики наш кунг обстреляли! Из «торнадо»! Этот… где пульт… где дроноводы…

Макса словно под дых ударили — с размаху, здоровенным тяжелым кулаком. Никакому человеку не под силу так ударить. Только судьбе. На несколько мгновений он словно забыл, как дышать, и воздух стал колючим и горьким.

Там же Вик!

Макс бросился к БТР, не помня себя. Нет, ребята, я так не играю. Потерять в один день троих друзей — троих! — это уже как-то совсем перебор.

Глава 21

Просто ты умела ждать

Синица посвистывала где-то неподалеку. Громко, почти визгливо. Как будто возмущалась чем-то. Может, гнездо ее разрушили?

Его собственное «гнездо», кунг, оборудованный как пункт управления беспилотниками, в общем, уцелело. Вот только не работало теперь ни черта! Даже рация, простая как кирпич, и та сдохла. Кажется, один из прилетов угодил прямо в борт, тряхнуло так, словно великан пнул попавшуюся на пути человеческую машинку. И он, опасаясь, что следующее попадание уничтожит кунг вместе с ним внутри, выбрался наружу.

Зря, конечно. Хотя заранее не угадаешь. Могло и всмятку раскатать, и вообще любимый пункт управления показался ловушкой, а сам он — пойманным в коробочку жуком. Вот и вылез, заныкался в рытвину под правыми колесами. Вот не надо было. Но что ж теперь. Да и грех жаловаться, более-менее цел, и хорошо. Пара царапин.

Руку он перемотал, неловко, помогая себе зубами, просто чтоб не кровило. Пока сойдет. Пустяки.

Правый глаз не открывался, под пальцами было что-то мягкое, липкое.

Но там, в глазнице, под опущенным веком, что-то как будто двигалось. Круглое что-то. Как и положено глазному яблоку. А не открывается — просто кровью с посеченного лба залило. Он осторожно попытался стереть это липкое и как будто услышал треск разлепляющихся ресниц.

Зажмурил левый глаз.

Мир стал мутным, словно через пленку, грязную, красноватую, да еще и в каких-то темных полосах. Но — был. Окружающий мир, а не слепая тьма. Правый глаз его видел. Промыть — и будет нормально.

Так что — цел. Кроме пары действительно царапин — цел.

В голове, правда, изрядно звенело, и глаза видели не слишком хорошо, не только из-за кровавой пленки, картинка дрожала, не желая «наводиться на резкость». И подташнивало. Значит, не только поцарапало, но и контузило. Непонятно, в какой момент, но это и неважно. Ничего, пройдет.

Без рации, конечно, хреновато. Но и это не смертельно.

Зато вокруг ничего уже не грохотало, не свистело, не ревело. То есть вдалеке что-то было, но здесь, возле пострадавшего кунга, только невидимая синица оглушительно материлась на окружающий бардак. И окружающая тишина на фоне синичьего верещания тоже казалась оглушительной.

Значит, пока все.

И птичек вроде нет. Не в смысле синиц и воробьев, а тех, что кружат сверху,