Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

Нет, не видать и не слыхать. Но он все равно вжимался в выемку за темным колесом. Шум мотора показался почему-то тихим. В голове звенело и то громче.

Обшарпанная темно-зеленая «буханка» тормознула поодаль.

Он даже не сразу понял, что вглядывается не в тени тянущихся вдоль разбитой дороги клочкастых, посеченных, но еще живых, местами желтых, местами багровых, местами и коричневых кустов, а в почти неразличимую в этих тенях фигурку.

Очень маленькую рядом с «буханкой». Двигалась фигурка к нему, и вскоре стало ясно: да, девчонка.

Девчонка, мать их!

Медсестричка. Или фельдшерица. Господи, не место здесь девчонкам! Это «господи» было столь же привычным, сколь и бессмысленным — ну да, беззвучно отвечал кто-то сверху, не место, да что поделать?

Он еще ничего не понял, а сердце уже, пропустив удар, понеслось вскачь, сбивая дыхание, мысли, самого себя. То останавливалось (или ему казалось, что сердце останавливается?), то принималось колотиться в ребра так, словно старалось их сломать. Сломать, вырваться из грудной клетки — клетки! — полететь к неуместной этой фигурке!

Кровь с рассеченного лба мешалась с потом и пылью, его самого сейчас мама не узнала бы. Если бы еще жива была. Вот комбат — узнал бы. Он всех узнавал, в любом обличье.

И… она:

— В-вик-к? — имя не услышалось, скорее угадалось. Не возглас — шепот, шелест. Просто выдох. Прозвучавший так, словно был последним. Словно не будет после него ни единого вдоха. Потому что после такого дышать нечем.

И такая горечь, такая боль плескались в серых глазах, что он понял. Заговорил быстро-быстро, пытаясь оправдаться:

— Прости… прости меня… Оль… Я не мог… Не мог, понимаешь? Зачем тебе… Не мог я к тебе — таким! Назвался Найденовым, Костик за день до того пропал… Меня ж без документов притащили… А Костик… недавно совсем… И я… Прости! Я не мог… не мог…

— Не мог? — хрипло, словно после долгих рыданий, выдохнула Ольга. — Сюда вернуться — смог, а… — она бессильно махнула рукой.

— Сюда — это уже потом, — он все еще пытался объяснить. Что-то горько бормотал, чувствуя, как остро жмет там, где полагалось быть сердцу.

Ольга как будто и не слушала: хмурясь, наложила ему на руку нормальную повязку, заделала чем-то лоб, смыла или скорее стерла — салфетками — грязные кровавые потеки, посветила в глаза фонариком…

От каждого ее прикосновения там, за ребрами, что-то вздрагивало, билось — как подстреленная птица. И он говорил, говорил…

— Найденов, значит? — перебила она. — Символично…

— Оль, я не мог… зачем… никчемный обрубок…

— Костомаров почему-то не считает себя никчемным обрубком. А у него к тому точно больше оснований.

Фамилия ударила так, что он задохнулся:

— И ты про него! Еще про Маресьева скажи!

— Вик… — Ольга смотрела на него непонятными глазами. — Я же не про тебя даже. Ты — уже справился. Не побираешься у Трех вокзалов, а вовсе даже наоборот. Сюда вернулся…

— А кому я там-то нужен?

— Ой, дура-а-ак… Никчемный, угу. Погляди на себя, хорош никчемный! Вот голову бы тебе еще почистить, развел там полный бардак дури. Но я ж не о тебе. Я о себе. Я, если ты не в курсе, уже большая девочка, я не для того живу, чтоб меня в коробочку складывать, а вынимать, только чтоб полюбоваться. А ты… поглядите на него — он все решил. За меня — решил! Понимаешь?! — нет-нет, голос ее звенел вовсе не близкими слезами, скорее уж так звучит клинок в битве. Удар. Поющий звоном высоким, как само небо. Еще удар. И еще. — Ты. Решил. За. Меня. А мне — плевать! Понимаешь — плевать! Я. Хочу. Быть. С тобой. Ясно? Руки, ноги, господи, какие это все… нет, не пустяки, наверное, но — это же не ты.

— Я калека…

— Мря! — неведомо откуда, то ли из-под кунга, то ли из соседних кустов выскочил котенок. Тощий, непропорционально угловатый — не совсем котенок, подросток, месяцев пять — с драным ухом, он бодро скакал на трех лапах прямо к ним.

Наверное, ему было страшно. Конечно, страшно, когда все вокруг гремит и рушится. Он все еще живой, он умеет прятаться, но — сколько ж можно! И лапа болит. И есть очень хочется. И пить… Но даже воду искать — страшно! Но он словно почуял, что вот эти — к ним можно! Они не станут, гогоча, швыряться всякой гадостью, они дадут воды и, может, даже молока, белого, прекрасного, чудесного молока. Главное — успеть, пока они не исчезли, не уехали на здоровенной вонючей железке… На трех лапах бежать плохо, но он сумеет!

Подскакал и, не останавливая разгона, полез по ближайшей штанине, бодро вскарабкался до колена — Виктор зашипел: коготки незваного гостя прошили плотный камуфляж, как будто это была марля. А колени-то свои, спасибо Илье Сергеичу, свои, живые, больно!

Добравшись до пояса, котенок на мгновение задумался — и перескочил на стоявшую почти вплотную Ольгу. Та подхватила меховой комочек, прижала, погладила. Опустила глаза, словно осматривала поврежденную лапку. Но голос не дрожал:

— На голову ты калека, Полуднев. Дурак просто. Феерический дурак. Вот за что ты меня — так? А если бы меня… не обязательно здесь, хотя… мы неделю назад Таньку домой отправляли, ей теперь всю жизнь… ладно, неважно, она… я не о том. И не о том, что убить могут. Ну — могут, но это — раз, и дальше ничего. А вот как Танька… или как ты… И да, не обязательно здесь быть. Меня могла машина сбить или сосулька по макушке тюкнуть. Или, спаси Боже, как Юлька… И ты тогда меня — бросил бы? Или… разлюбил?

Обнять бы ее! И плевать на все принятые решения! Если она вот, на расстоянии ладони… Но как обнимешь, когда она прижимает к себе мохнатого пришельца, а у того лапка… Но как она может такое говорить — разлюбил?!

— С ума сошла?!

— Это ты с ума сошел! — это она почти выкрикнула. — А, ну да, ты же контуженный, какой с тебя спрос. Вот оклемаешься — и поговорим. Или не поговорим. Потому что — не обсуждается. Ясно?

Он так растерялся от ее резкости, от напора, от звеневшего в привычном, но каком-то совершенно новом голосе почти бешенства — растерялся так, что соображать перестал вовсе. Только «ясно?» — с характерными, совсем не женскими интонациями — отбросило черт знает куда. То ли пред светлые очи Макса (кто бы мог сказать, что