Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

выбросило из воды, которая сзади вспучилась волдырем и мутным столбом взметнулась к небу. Гулкий протяжный грохот взрыва стеганул по ушам, разом оглушив и ошеломив. Стонущее эхо разнеслось по сторонам.

Первым пришел в себя Наврузов. Глянув на корму, увидел, что минера там нет. Не сбросив даже куртки, сиганул за борт. Вынырнул далеко в стороне, отфыркался и саженками поплыл дальше. Очухалась и Антонина. Первое, что дошло до ее сознания, был заглохший мотор.

— Малый вперед! — скомандовала она, но в машинном отделении команды не выполнили.

— Не заводится! — растерянно откликнулась высунувшаяся из люка Гультяева.

— Нюру убило! — закричала Рухлова.

— Замолчи! — рявкнула на нее Антонина. От причала к остановившемуся «Волгарю» самым полным ходом мчался водолазный бот. Потом резко затормозил, крутанулся почти на одном месте, что-то подобрал на воде.

— Принимайте буксир! — распорядился в мегафон мичман Шестаков. — Пробоин нет? — уточнил он.

— Н-не знаю! — ответила Шестопал.

Рухлова уже освободила замотавшийся вокруг носового леера бросательный конец и вытягивала на нем пеньковый буксирный трос, дрожащими руками закрепила буксир на гаке. Ей помогала прибежавшая наверх Чернова. А на руль встала Тамара Чесалина, спросонья растрепанная, без форменного берета, туго соображавшая что к чему. Прошедшей ночью она несла верхнюю вахту, поэтому командир разрешила ей днем поспать в крохотном жилом кубрике катера.

— Мы подорвались? — спросила она у Антонины. — Все живые?

— Не знаю, сама ничего не знаю! — как от назойливой мухи, отмахнулась от нее Шестопал. — Девчата, проверьте, не поступает ли где вода! — крикнула она в переговорную трубу, соединяющую ходовую рубку с машиной.

— У нас сухо! — ответила мотористка Агния Воловик. — А вал заклинило, не проворачивается даже вручную.

— Поехали домой! — подал голос мичман Шестаков.

— Постойте! — спохватилась Антонина. — У меня люди за бортом!

— У меня на борту ваши люди! — ответил командир ВРД. — Одежонку свою выжимают!

На причале катер-тральщик встречал командир отряда Чернышев. Чуть в стороне сгрудилась кучка любопытных: взрыв слышали и видели на всех плавсредствах, стоящих в Ейском порту. Капитан-лейтенант с разбегу перепрыгнул на палубу «Волгаря» еще до того, как подали сходню.

— Ну что? Ну как? — засыпал он вопросами Антонину. — Жертв нет? Катер цел?

— Вышел из строя мотор, заклинило линию вала. Минера выбросило в воду. Подобрали водолазы. Что с ней, пока не знаю, — доложила Шестопал.

— А где старшина Наврузов?

— На водолазном боте. Прыгнул за борт спасать Помешкину.

— Уф! — облегченно вздохнул командир отряда. — А я боялся худшего. Видать, в рубашках вы все родились. Взорвись мина чуть ближе… Теперь хоть понимаете, что с морем шутки плохи? Спасательный пояс на минере был?

— Нет, товарищ капитан-лейтенант, — созналась Шестопал. — Мешает Анне лебедку крутить.

— Когда же я приучу вас к порядку! — закричал было Чернышев, но сразу же сбавил тон: — Хорошо, достанем ей надувной жилет.

С отшвартовавшегося рядом ВРД сошли на причал две странные фигуры. Ставший еще более тощим старшина Наврузов вел, легонько поддерживая под локоть, минера. Мокрые штаны рельефно облепляли пышные бедра и толстые икры Помешкиной.

— Нюрка! Жива-живехонька! — вихрем слетела по сходне навстречу идущим Вера Рухлова. Антонина хотела было окриком задержать ее, но капитан-лейтенант взглядом приказал: «Не надо».

Глава четвертая

ХОРОША ДУША-АНЮТА, ДА НЕЛЬЗЯ ЕЕ ОБНЯТЬ

Знаменит был когда-то на всю округу круподер Афанасий Помешкин. И хотя немало было силачей в чалдонских селах возле Ишим-реки, но самый могутный из них — солома для Афони-дуролома. Правда, злую эту шутку пустили завистники из числа положенных Афанасием на речной лед в кулачных боях на масленицу. Хотя и бил жалеючи, не под дых, а посередь груди. Сотрясалась чужая грудь под его кулачищем, как наковальня под молотом, и снопом валился его противник. Но за все молодые годы никого не изувечил, выбирал всегда рослых, плечистых и рукастых.

Судачили на посиделках и о другом. Будто бы горбил он в работниках у одного злыдня — хозяина крупяной мельницы, один вместо трех, что нанимали другие мельники. А имел всего катеринку да харчи с лежанкой. С тем что злыдень грабил его самого, мирился Афанасий, — много ли надо холостому да безродному, но, когда обсеивал да обвешивал мельник сельских бедняков, работник несколько раз говорил ему про то напрямик. Хозяин лишь посмеивался в пегую бороду:

— Курочка по зернышку, хомяк по горсточке, ну а я по полмешочку!

И вот проснулся как-то мельник, глазам не верит: десятипудовый ходовой жернов лежит на самой макушке мельничной крыши. Натянул портки и давай бегать вокруг мельницы с причитаниями:

— Разорили! По миру пустили! Креста на вас нет!

— Это на тебе самом креста нет, Никандр Евсеич, — говорит ему Афоня. — У сирых да хилых кусок заедаешь! Я жернов на крышу затянул и не сниму, пока на иконе Николы-угодника не поклянешься больше никого не обмеривать!

Мельник то туда, то сюда. Сбросить ходун на землю — ненароком расколется, а для съема десятерых надо досылать — крышу провалят. Делать нечего, пришлось брать с божницы икону и при всем честном народе ее целовать. Афоню-батрака он, конечно, выгнал, а сам вскоре от душевного смятения помер.

Работу Афанасий с ходу же нашел, с его-то силенкой можно в плуг вместо коня впрягаться, не то что на крупорушке мешки таскать. И вскорости семьей обзавелся. Женился не на шибко баской, зато на работящей. Домишко срубили справный, коровенкой обзавелись, колодец в огороде вырыли. Лет пять ходила порожней Афонина жена под суды-пересуды соседей, а перед самой германской войной принесла мужу дочку. Зато уж как любил-жалел свое дитя Афанасий! Супружнице, рассказывали, к зыбке не давал подойти, сам и качал, сам и пеленки менял, сам и чистую тряпицу с хлебными жевками давал.

Когда забирали Афанасия Помешкина по мобилизации, прижал он бережно кроху дочь ко груди-печище, погладил белесые волосенки и сказал зареванной жене Пелагее:

— Всяко со мной может приключиться. Ежели не ворочусь, дом продай, хозяйство прахом пусти, только поставь на ноги Анютку. Загубишь дитя — вовек не будет тебе прощения.

Три года отбузовал солдат Помешкин в окопах, не только грязь месил да вшей кормил, но и ума набирался. Потому и не вернулся сразу в семнадцатом в свое Хомутово, как некоторые другие, а завились его следы по фронтам гражданской войны. Был коноводом в знаменитой армии Семена Буденного. Громил на Дону белоказаков, брал у барона Врангеля полуостров Крым. А в июле двадцатого года отрубил ему палашом польский драгун кисть левой руки, пришлось расстаться с боевыми друзьями-конниками. Вернулся в село.

Но и потеряв руку, не поддался тоске Афанасий. Приспособил на культю ременную петлю и захлестывал ею горловины пузатых мешков. Как и прежде, за