Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

Митяй, помолчав, — ты меня про комсомол расспрашивал? Думаешь, просто мне было комсомольский билет на стол выкладывать? Места себе не находил, будто от сердца мне кусок отколупнули. Вся жизнь наперекосяк пошла. А ведь из комсомола меня за дело поперли. Подружился я на танкере с одним егорычем, хотя и по-другому его звали. Годами меня постарше, умом поизворотливей был. Он-то и совратил меня на коммерцию… Попервости я на заграничное барахло плевать хотел. Меня больше впечатления занимали: заморские земли, новые города, люди, что в них живут… А тот егорыч все по капельке кровь мне отравлял. «Не будь дураком, — шепчет, — пользуйся, пока возможность есть…» Ну и уговорил. В пай меня взял… Сам не знаю, что меня тогда обуяло. Если бы жадность, а то денежки для меня — тьфу! Зола. Как приходили, так и уходили. Встречных и поперечных угощал. Матери за два года копейки не выслал… Деньги эти руки мне жгли. А потом накрыли нас… Вернее, одного меня. Компаньон-то в стороне оказался. Топить его я не стал. Сам виноват — сам и ответил.

— Он до сих пор на танкере? — спросил Пашка.

— Ага. Там, — кивнул Митяй.

— Так он же теперь кого-нибудь другого…

— Мне-то какое дело до других? — оборвал Пашку Митяй. — На меня наплевали, и я теперь на всех плюю.

За стеной гукнула входная дверь, в горнице послышались легкие шаги. Пашка убрал со стола бутылку. Молча и осуждающе посмотрел на земляка.

— Ага, кажись, и сударка пришла, — насторожил ухо Митяй. — Что это ты мне давеча насчет нее говорил? — ухмыльнулся он.

— Ложился бы ты спать, — неприязненно буркнул Пашка. Он уже жалел, что неосторожно обмолвился про Веронику. — Довольно уж тебе куражиться, Митяй.

— Не-ет, погоди-и, — упрямо выдирался из-за стола тот. — Я с ней объясниться желаю! Если в самом деле я ей люб, то пущай принимает такого, какой я есть…

— Угомонись, Митяй! Ты бы поглядел, на кого похож. Проспишься, тогда и объясняйся сколько тебе надо.

— А ты кто таков, чтобы мне указывать? — окрысился вдруг на Пашку Митяй. — Не смей поперек пути мне становиться, не то другую ногу перешибу! — ухватил за ножку крепкий дубовый табурет и поднял его над головой.

— Ну, бей, — стиснул зубы Пашка. — Чего не бьешь? Или опять мочи нету?

Рука Митяя медленно опускалась вниз.

— Эх, жисть наша бекова! — крикнул он и, швырнув табурет в угол, прямо в сапогах повалился вниз лицом на постель.

Глава девятая

Непогода продолжалась. По улице колобродил ветер, гоняя жухлые листья, обрывки газет и придорожную пыль. Деревья враз оголились и грозили небу растопыренными сучьями.

В затоне пучилась стоячая, покрытая мазутной пленкой вода, шлюпки и ялики пришлось вытащить на берег, а сейнеры и фелюги поставить на якоря. Теперь они разнокалиберной стаей кланялись и приплясывали неподалеку от причалов на мелкой занудливой волне. На всякий случай на них учредили дежурство. Пашка и Митяй по очереди спали на «Перуне».

Пользуясь непогодой и тем, что все были на берегу, Пашка провел занятие кружка. Народу опять было много, и снова пришел Игнаха Шкерин, уселся в первом ряду. Пашкина лекция комсоргу вновь понравилась.

— Тебе, Павел, на пропагандиста надо учиться. Талант у тебя людей убеждать. Не подумаешь, что ты из деревни приехал, — похвалил он Пашку.

— В деревне тоже умные люди есть, — задетый его словами, ответил Пашка.

— Да знаю я, что там не дураки живут, — смутился комсорг. — Я про то, что туда газеты позднее приходят…

— Зато в каждом доме радио есть, а то и телевизор…

— Ну ладно, ладно, поймал на слове! — сдался Игнаха. — Ты лучше о своем житье-бытье расскажи. Я ведь тебя больше двух недель не видел. Как с рыбацкой специальностью освоился, как рыбка ловится?

— Поменьше, чем у вас, но не обижаемся, — усмехнулся Пашка.

— Слушай, Павел, — наклонился ближе к его уху комсорг. — Я с тобой хочу на откровенность поговорить. Я знаю, ты парень честный, финтить не станешь…

— Что такое? — насторожился Пашка.

— Давно хочу тебя про бригадира спросить. Недобрые о нем разговоры ходят. Странный он какой-то, скрытный. Не то что на берегу, в море норовит с другими поменьше встречаться. С чего бы это, а?

— У всякого человека свой характер, — глянув на комсорга, ответил Пашка. — А болтают чаще всего от зависти.

— Что верно, то верно — рыбак он мировой. Но повод для пересудов сам дает. Прошлогоднюю бригаду рассчитал, набрал новую. Ты, Павел, на мои слова не обижайся, только вас инвалидной командой называют. Сам посуди: вы со Скубко… хворые, Митяй Быков — замаранный…

— Ну что ж, комсорг, — перебил его Пашка. — За правду тебе правдой отвечу. Знаешь, что те же люди про тебя говорят? Выбрали, мол, Игнаху Шкерина в народный контроль — так он родному отцу перестал верить!

— Серьезно? Это они загибают! — беззлобно хохотнул Игнаха. — Добро, Павел, — сказал он, просмеявшись. — Будем считать, что на вашей фелюге народному контролю делать нечего.

— Вам лучше знать…

— Ну ты не обижайся, Павел, — миролюбиво закончил комсорг. — Я же с тобой по-товарищески.

Он проводил Пашку до пристани, тому был черед ночевать на «Перуне».

— Всю неделю без толку простаиваем, — сокрушался Игнаха, помогая Пашке стащить на воду ялик. — А рыба дожидаться нас не станет. Да, Павел, хоть жаль мне своих стариков, но не по душе мне такое плавание. Подамся я, наверное, в Керчь, в океаническое рыболовство. Они в Атлантике и в Индийском океане промысел ведут. Морозильный траулер — это, конечно, не «Величавый», но все-таки настоящий корабль. Не чета нашим лайбам.

Поставив весла, Пашка в несколько гребков подошел к фелюге. Ялик пустил за корму на длинной чалке — чтобы не било.

В трюме он увидел Митяевы следы: пустую четвертинку и огрызок черствого пирожка. Грустные мысли закопошились в Пашкиной голове. Понимал он, что неладное творится с земляком, но чем ему помочь — не знал. Сообрази тут попробуй, когда то так, то этак…

Проспавшись после той выпивки, Митяй заявил:

— Про то, что я тебе, Пашка, вчера наболтал спьяну, — забудь. И слезам моим тоже не верь. Понял?

Опять он полдня провалялся на скомканном одеяле, а под вечер куда-то ушел. Чуть позже в каморку заглянул бригадир.

— Митяй где? — спросил он. Услышав ответ, сердито насупил брови. — Когда только этот кобель перебесится. Достанется же какой-нибудь бабе золотце…

— А вы бы запретили ему пить, — неприветливо буркнул Паника.

Егорыч остановился у порога, внимательно глянул на хмурого паренька.

— Разве он сам дитя малое, неразумное? — с усмешкой сказал он. Вернулся назад в комнату, потрепал Пашку по плечу. — Пошто это ты, рыбак, не в настроении?