Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Ну и не вешайся…

— Я не вешаюсь…

— Что ты читаешь? — первой нарушает молчание она.

— Хемингуэя.

— Нравится?

— Ага.

— А я не люблю Хемингуэя. Засушено все у него, как в гербарии.

— С какой это стати? — заинтересованно поднимает голову Пашка.

— Читала, значит, — самолюбиво вздергивает она губами. — И вообще в книгах одна розовая водица. Вот Чехов пишет, что в человеке все прекрасно: и тело, и душа, и одежда… А взять твоего Митяя. Красивый парень, а нутро гнилое. Водку пьет, с гулящими бабенками путается.

— Чехов писал: должно быть все прекрасно, — поправляет Пашка.

— Ну да, а в жизни все по-другому, — досадливо отмахивается Вероника. — Того же Митяя никакая любовь благородным не сделает. Пустоцветом родился, пустоцветом и помрет!

— Больно ты строго судишь, — заступается за земляка Пашка.

— Очень мне нужно его судить! Просто жить рядом с таким погано! — Вероника утыкается носом в раскрытый учебник. Но через некоторое время снова подает голос: — Знал бы ты, как надоело мне в лаборатории с тузлуком возиться. Лучше бы в море пошла. Как думаешь, возьмут меня в какую-нибудь бригаду?

— Кем бы, например?

— Я бы мотористом смогла. По двигателям у меня пятерка. А вообще-то не идет мне последнее время учеба на ум. Курсовую вот по математике не зачли…

— Дай-ка посмотреть, — неожиданно предлагает Пашка.

— Ты-то что понимаешь? Тут тебе не школьные задачки.

— Может, и понимаю.

Глава пятая

Возле пролива появились рыбьи косяки. Враз ожили причалы, началась суетня на колхозном стане. Спозаранку ушли в туманную хмарь сейнеры и фелюги.

Один «Перун» сиротливо темнеет на стоянке.

— Чего без толку солярку жечь, — говорит Егорыч. — Убьешь время и нервы. Потерпите, хлопчики, — успокаивает он свою бригаду. — Как следует подготовимся, и свое втрое наверстаем!

И верно, ушедшие фелюги возвращаются почти ни с чем: днища едва прикрыты серебристым слоем рыбы.

— Где метал сети, Мироныч? — спрашивает Егорыч приятеля.

— Пробовал и возле Корабля-камня, и у Песчаного. На уху только и взял.

— Нет, говоришь, в тех местах рыбки? — смекает Егорыч. — Значит, ближе к проливу идти надо, в тамошних затонах пошарить…

Сильнее всех не повезло сейнеру, на котором плавает Игнаха Шкерин. Зацепили подводную скалу и оборвали новенький капроновый трал.

— Влетит он им в копеечку! — качает головой Егорыч. — Полпутины теперича задарма придется работать.

— Разве они виноваты? — сомневается Пашка. — Каменюку ведь на дне не углядишь.

— На кого же тогда убытки списывать? На господа бога? Забыли они мудрую пословицу: не зная броду, не суйся в воду.

Пашке искренне жаль неудачливых рыбаков. Особенно Игнаху. Сперва показался ему комсорг несерьезным трепачом, а на самом деле думающий парень.

Целых четырнадцать человек привалило в следующий раз на кружок. Игнаха перед началом занятия целую речь закатал:

— Был у меня на корабле начальник — мичман Кудинов, — прищурившись, сказал комсорг. — Так этот мичман любил говорить такие слова: «Учеба никогда не приестся, а от знаний оскомины не будет». А вы что, боитесь оскомину набить? — глянул Игнаха на молчащих слушателей. — Вот ты, Татьяна, — обратился он к полной чернявой девице. — Ну, в прошлый раз ты со мной на танцульках была. А по какой причине у тебя еще два пропуска? Молчишь? Вообще учтите все, — сурово напыжился Игнаха. — С теми, кто не хочет повышать свой политический кругозор, разговор особый будет! Валяй, Бочкарев, — кивнул он Пашке, садясь на скамейку. Комсорг не ушел до самого конца лекции.

— У тебя, Бочкарев, отец, случаем, не лектор из общества «Знание»? — шутливо пихнул он Пашку под бок, когда они остались вдвоем.

Тот смущенно улыбнулся.

— В общем, на твои занятия и без моей понужалки станут ходить. Вот увидишь, — авторитетно заявил Игнаха. — Это Верка всех своей сухомятиной распугала.

Домой они возвращались вместе.

Долго шли молча. Лишь у самого дома Игнаха раздумчиво заговорил:

— Эх, Пашуня, второй год пошел после моей демобилизации. А до сих пор я к гражданке не привык. Во сне часто корабль свой вижу, дружков и мичмана Кудинова. Он мне совсем как второй отец. Письма ему пишу. Я бы сам на сверхсрочную остался, если бы дома под боком не было. Стариков своих жаль. Одним только и тешусь, что с морем не распрощался. Но сейнер — это, увы, не эсминец. Посмотрел бы ты на мой красавец «Величавый»! Чудо-корабль! Обводы как ножи, трубы чуточку назад скошены, а скорость — что у твоего скорого поезда! А люди, какие на нем ребята служат! — Игнаха так потер ладонью грудь, что от рубахи отлетела пуговка. Шкерин чертыхнулся.

А Пашка слушал и уже видел себя на мостике Игнахиного эсминца.

Уловив его вздох, Игнаха осекся. Помолчав немножко, спросил:

— Как это с тобой приключилось?

— Бревна с воза покатились, — неохотно ответил Пашка. — Кость повредило… Давно, еще в детстве.

— Ничего страшного. Я вот не сразу заметил, что ты хромаешь. После школы никуда не поступал?

— Нет, сразу сюда приехал. Митяй позвал.

— Тогда не теряй понапрасну времени, записывайся на курсы мотористов ДОСААФ. Я когда-то сам на них учился, после на флоте, знаешь, как пригодилось!

— Не возьмут меня…

— Не бойсь! Везде свои ребята: и в ДОСААФ, и в горкоме комсомола. Я мужик настырный, стену могу лбом прошибить! Ты извини, я пришел. Вон мой дом. Видишь, окошко светится. Это мои старики полуночничают. Бывай здоров, — крепко пожал Пашкину руку. — Главное, не журись, рыбак! Быть тебе тем, кем сам захочешь!

Экипаж «Перуна» не спеша готовился к путине. Проверяли сети, подвязывали ослабнувшие грузила и поплавки, сматывали на фанерные бобины камбалиные переметы. Потом относили снасти на фелюгу, укладывали в отгороженный лючинами трюм.

Пашка примерил новую штормовку, и ему страсть как захотелось глянуть на себя со стороны. Интересно, как смотрится он в негнущихся брезентовых штанах, просторной куртке и в панаме с широченными, загнутыми наверх краями. Спецодежда ему великовата, но ничего, успокаивает себя он, штанины брюк и рукава можно подвернуть, а из большой шляпы голова не выпадет!

Неловко в таком наряде заявиться в фотографию, зато был бы снимок всей Малиновке на удивление!

Письма от матери Пашка получает почти еженедельно. Она жалуется на свои хворобы, зовет сына домой. Написала, что председатель колхоза обещал взять Пашку на стипендию, если станет он учиться на агронома либо инженера. И еще сообщила мать, что многие из Пашкиных одноклассников не сумели поступить в вузы, вернулись домой, в село. Пустые хлопоты получились и у Маринки Селезневой. Забраковала ее в театральном институте придирчивая комиссия. Работает теперь Маринка — кто бы мог подумать! —